— Какой вы странный! Я ведь чужая вам. Что ж вы так?
— Ах, не будьте такой недоверчивой, — умолял Сережа, заглядывая девочке в ее влажные глаза. — Вы говорите «чужая», а я вот, ей-Богу, думал сейчас, что вы как сестра мне.
— Да почему же? — сквозь слезы сказала девочка.
— Потому что я тоже несчастный, как и вы, — потупился Сережа, — а все несчастные должны быть как братья и сестры.
Девочка молчала.
— Да, да! Как братья и сестры, — продолжал Сережа в каком-то неожиданном вдохновении. — Иначе и жить нельзя. Не стоит жить. Вот я сам не знаю, как это я вдруг заговорил с вами, но я чувствую, что так именно и надо было. Вы мне верьте, что я именно то думаю, что говорю. У вас такие грустные глаза и такие умные, как у взрослой. Но мы все-таки еще дети, хотя и не такие, должно быть, какие раньше были дети. Я, по крайней мере, чувствую, что я не совсем ребенок. Как вы думаете, дети мы или уже не дети?
— Мне кажется, что мы с вами разговариваем не совсем так, как дети, но, когда мы будем большие, мы все-таки будем отчасти, как дети… Вот мой папа умер. Ему было пятьдесят три года, а он — знаете — был как ребенок. Взрослые все озабоченные и хитрые, а папа был простой и о будущем не думал, у него никаких забот не было. Он был архитектор. Про него говорили, что он художник, что у него талант большой, а когда он умер, не на что было похоронить его. У нас в доме ни копейки не было.
— А мама ваша жива? — спросил почему-то Сережа.
Вместо ответа девочка снова залилась слезами. Она закрыла руками лицо. Ее тонкие пальчики, мокрые от слез, и вздрагивающие плечики так были жалки и трогательны, что Сережа совсем потерял голову. Он не знал, как утешить девочку, и все слова казались ему грубыми и неуместными.
— Ах, не плачьте! Не плачьте! — умолял он свою новую подругу, задыхаясь от жалости и отчаяния.