— Может быть. Но, право, мне все равно, — повторил Сережа, усмехаясь невесело.
— To есть, как же это все равно? — стараясь скрыть раздражение, спросил в свою очередь и Андрей Иванович. — Значит, по-твоему, нет ни добра, ни зла, ни справедливости, ни преступления? Значит, по-твоему, насилие столь же прекрасно, как и право, свобода стоит столько же, как и рабство?
— Я говорю только, что я ничего не знаю. Может быть, и не все — все равно. Может быть, кто-нибудь и знает, где правда и где ложь. Я только про себя говорю. А ты, папа, разве знаешь?
Даже в такой либеральной семье, как семья Нестроевых, вопрос Сережи прозвучал, как прямая дерзость.
Андрей Иванович сердито отодвинул стакан, встал из-за стола и, поправив очки, зашагал по террасе с видом расстроенным и растерянным.
Сереже стало жалко отца.
— Мне самому нелегко, что я так думаю, — сказал Сережа мягко, обращаясь к одному отцу, как будто на террасе никого больше не было. — Но ведь как же, папа, узнать, где добро и где зло, если в самом деле Бога нет.
— Бога нет? — изумился Андрей Иванович. — При чем тут Бог?
Сережа молча пожал плечами.
— Оставьте его в покое, — крикнула Елена, так же, как отец, отодвигая чашку и вставая. — Начитался буржуазных писателей и рассуждает по-мещански. Если бы вы, Сергей Андреевич, прочли внимательно те книжки, которые я вам не раз рекомендовала, у вас не было бы в голове такой каши. Самонадеянный мальчишка!