И Енисееву кажется странным, что он может пожать ее руку, что вот они идут рядом, что нет вокруг нее ладана и что иконостас остался там, за каменной стеной, в церкви, а здесь тихо шуршат душистые липы.
-- Она завтра к нам после обедни придет. Ведь, придешь, Татьяна? Вот он в твои глаза влюбился, художник этот.
-- Не надо так. Не надо, -- говорит Татьяна, хмурясь: -- ты все, Тоня, шутки шутишь. Зачем?
-- Нравится мне ваша обитель, -- говорит Енисеев: -- древностью пахнет. Жаль только, мало осталось живописи старой.
-- Да, мало. А новая плохая. Вот я вчера с настоятельницей о вас говорила. Она знает, что вы у нас в городе живете. Она хочет вас просить расписать зимнюю церковь...
Они говорят о старых иконах, о живописи, но Енисееву кажется, что все это сон и что монахиня эта -- наваждение.
И только, когда надо было уходить и прощались, и он почувствовал в своей руке руку Татьяны, что-то загорелось у него на сердце давно забытое, юное. И потом, когда он провожал домой Тоню, ему казалось, что липы, земля и вечер неизъяснимо прекрасны, и верилось, что всю эту чудесную печаль можно как-то написать на полотне, чтобы все поняли.
VII.
Енисеев в зимней церкви пишет "Благовещенье". Гулкое эхо бродит под сводами. Прохладно. Пахнет воском и красками.
Настоятельница прислала Татьяну спросить, не надо ли ему чего.