Потом идет Енисеев в монастырский сад отдохнуть. Но не радует его тишина.
Суровые аллеи. Недвижные пруды с лилиями. Строгая отрада. И над всем веет прекрасный сон, похожий на смерть.
Здесь и начало, и конец -- в зеркальности уснувшей воды, в старых липах, в этих чернокрылых монахинях...
И хочется Енисееву заглянуть в эти сердца, закутанные в креп. Что там? Бунт, любовь, покорность, тоска?
Или тишина там, и в ней все -- и буря, и безмолвие?
-- Я за вами зашла, -- говорит Тоня: -- что сестра? Влюбились в нее? Что ж вы молчите? Я ревновать не стану. Я вам не жена. Мне все равно.
Потом они идут на поле к Енисееву.
Звонят к вечерне. То гулкая бронза, то полнозвучная медь, то светлозвонкое серебро -- вздохи, припевы, лепет: огромные потоки, реки, ручьи мчатся в голубых волнах.
На западе умирает солнце в крови -- и город прощается с алыми лучами колокольным звоном.
Собору отвечает монастырь; потом звучат колокола в приходской церкви; откликаются церкви с того берега...