Прости и вспоминай о плачущем, об мне,
Жалей меня хотя б, как я себя жалею,
Ведь в сердце я тебя одну, мой свет, имею.
Прости! Прости! Прости! Ещё скажу: " Прости"!
И времени любви моей не упусти".
Сие сочинение, или, как наименовал его автор, элегия, кажется мне, писано при восхождении какой-нибудь злой планеты или, может быть, в те дни, в которые бесятся собаки, и мнится мне, что так складно писать в часы сильнейшего душевного волнения не всякому удаётся, а если кто захочет, то должен прежде обучаться поэзии не менее трёх лет, ибо в такое продолжительное время упражняясь в стихотворстве, можно изучить его совершенно. Иных же сочинителей имеем мы у себя довольно, которые принимаются воспевать Венер своих стихами и, не зная толку ни в каком сочинении, пудрят любовниц своих чернилами без всякого рассудка, а те, так же не понимая ни их, ни своего чувства, восхищаются строками и хвалят, даже слишком, сочинителя за рифмы. Внесено же сие сочинение сюда для того, что бы стыдились те бесчувственные стихотворцы, которые, читая свои сочинения, ничего о них худого не думают и утверждают, что негодные их стихи суть цветы стихотворства.
По окончании сей элегии повредился разум у нашего домоправителя, ибо большую часть оного положил он на сие сочинение. Поминутно начали представляться ему дьяволы, и вся компания домовых обитала в его комнате, он часто с ними разговаривал, чем приводил в великий страх тех людей, которые оберегали его здоровье.
По прошествии немалого времени начала приготовляться смерть похитить из этого света весьма значительного гражданина, который заранее мог предусмотреть свою кончину, для чего приказал он позвать священника и написал духовную, из которой исключил свою любовницу за то, что она простилась с ним без должного сожаления, а сие он приметить мог, хотя и не весьма был зорок. Завершив составление сей духовной, был уже он почти без сил и едва мог принести последнее покаяние, потом пришло на него некоторое забвение, и казался он совсем окаменевшим. Домашние спрашивали у священника, есть ли какая-нибудь надежда, что Куромша может продолжать свою жизнь, а как он сказал им, что нет никакой, тогда, тайком и украдкой, тут же началось расхищение его имения. Да и самой духовной особе достались золотые часы об одной стрелке, и священнослужитель сказал, что сохранит это для поминовения души управителя. Потом приступили уже смелее, и начали окружать и справа, и слева полные сундуки домоправителя, понесли их в другие комнаты, всякий усердно старался очищать его кладовую, и сказывают, что досталось тогда и самим стенам. По окончании великого смятения в ограде у Куромши, и когда уже все разошлись, ибо забирать уже им было нечего, управитель проснулся и говорил одного стоявшему перед ним слуге, что бы он посмотрел, который час.
" Где прикажешь о том осведомиться"? - спрашивал у него слуга.
" На часах", - отвечал ему Куромша.