- Это птицы такие большие, - больше тебя ростом. И перьев у них, конечно, сколько угодно. Как и у всякой птицы.
- А я думал - это люди, - говорит Фомка. - Я знаю, в Америке люди такие есть с перьями на голове.
Засмеялся товарищ Том и головою покачал.
- Так это ж индейцы, - говорит Фомке товарищ Том. - Только они теперь вместо перьев обыкновенные кепки носят. Но остались еще и такие, которые с перьями.
- А бизоны там есть? - опять спрашивает Фомка.
- Есть и бизоны. И бизоны, и лани, и крокодилы. А в городах дома по сорок этажей. И столько автомобилей, что и сосчитать нельзя. И поезда под землею ходят… Только я так разговаривать не могу. Хотите слушать - слушайте, а я все по порядку говорить буду.
Сразу замолчали дети. Сели в кружок прямо на полу, смотрят на Тома, слушают.
А Том обнял Лихуньку за плечи, положил его голову к себе на грудь и начал тихонько рассказывать.
Товарищ Том, как и все, конечно, был тоже когда-то маленьким, маленьким мальчиком. Маленьким босоногим шалуном в ситцевых полосатых штанишках на помочах и в белой рубашке, засунутой в эти штанишки. Рубашка у него, правда, была одна единственная, и пачкал ее Том тоже как все остальные дети. Но у Тома была мать - старая Салли, а у старой черной Салли были золотые руки и золотое сердце.
Каждый вечер снимала Салли с маленького Тома его единственную рубашку, вымазанную в пыли и изодранную на заборах и деревьях, и каждый вечер стирала ее в большой лохани и вешала на куст возле самой двери. А утром, вставши рано - раньше самых ранних петухов, потому что и в Америке есть такие же петухи, как и везде, - она гладила, штопала, латала высохшую рубашку и, сложив се аккуратно, клала на подушку спящему Тому.