Of its own kind, all foison, all abundance,
То feed my innocent people.
Sebastian.-- No marrying'mong his subjects?
Antonio.-- None, man; all idle; whores, and knaves.
Gonzalo.-- I would with such perfection govern, sir,
То excel the golden age.
Sebastian.-- &nb sp; Save his majesty!
Antonio.-- Long live Gonzalo! (The Tempest, II, I, 146--169).
Кетчеръ переводитъ эту сцену слѣдующимъ образомъ: "Въ моемъ владѣніи все было бы противуположно обыкновенному; не допускалъ бы я никакой торговли, слово сановникъ было бы невѣдомо; грамотѣ не зналъ бы никто; богатства, бѣдности и службы не существовало бы; не было бы ни купчихъ, ни наслѣдствъ, ни межей, ни изгородей, ни нивъ, ни виноградниковъ; металлы, хлѣба, вино, масло не употреблялись бы; никто не работалъ бы, всѣ были бы праздны, всѣ, даже женщины, но всѣ были бы чисты и невинны; никакого господства...-- Себастіанъ. А самъ располагаетъ быть королемъ его.-- Антоніо. Конецъ забылъ начало.-- Гонзало. Все давалось бы природой безъ труда и пота; не было бы ни измѣнъ, ни вѣроломствъ, ни мечей, ни копій, ни ножей, ни ружей, ни потребности въ какомъ-либо орудіи; сама собой въ изобиліи производила бы природа все нужное для питанія невиннаго моего народа.-- Себастіанъ. Не было бы также и браковъ между его подданными? -- Антоніо. Никакихъ; всѣ были бы праздны, безпутны и развратны.-- Гонзало. И я управлялъ бы, государь, такъ, что затемнилъ бы и золотой вѣкъ.-- Себастіанъ. Да здравствуетъ его величество! -- Антоніо. Да благоденствуетъ Гонзало!"
Сцена эта въ особенности любопытна въ томъ отношеніи, что въ этомъ близкомъ, почти буквальномъ переводѣ Шекспира, она совершенно потеряла свой первоначальный, монтеньевскій характеръ. Монтень говоритъ объ этомъ золотомъ вѣкѣ и этомъ первобытномъ обществѣ, очевидно, серьезно; онъ въ самомъ дѣлѣ предпочитаетъ его цивилизованному обществу. Шекспиръ, напротивъ, вышучиваетъ жестоко первобытное общество, въ особенности въ репликахъ Себастіана и Антоніо, и такимъ образомъ ясно говоритъ, что если бы такое общество гдѣ-либо и возникло, то оно неизбѣжно пріобрѣло бы всѣ пороки стараго, цивилизованнаго общества. Этотъ контрастъ между мыслію Монтеня и Шекспира особенно ярко просвѣчиваетъ, если вспомнить дальнѣйшія слова Монтеня: "Я думаю, что гораздо больше варварства ѣсть живого человѣка, чѣмъ мертваго; терзать мученіями и пытками тѣло полное жизни, жарить его по частямъ, заставлять собакъ и свиней кусать его (какъ это мы не только читали, но и видѣли недавно, и дѣлать все это не между старыми врагами, но между сосѣдями и соотечественниками, и,-- что хуже,-- подъ предлогомъ благочестія и религіи),-- чѣмъ жарить его и ѣсть послѣ того, какъ онъ умеръ".-- Отвѣтъ шутникамъ, издѣвающимся надъ утопіей, дѣйствительно рѣзкій и неумолимый: Монтень рѣшительно возмущенъ старой цивилизаціей, онъ отворачивается отъ нея съ отвращеніемъ и ищетъ утѣшенія въ мечтѣ золотого вѣка. Но замѣчательно, что Шекспиръ не принялъ этой точки зрѣнія и нисколько не былъ подкупленъ краснорѣчіемъ Монтеня; онъ самымъ рѣшительнымъ образомъ стоитъ на сторонѣ цивилизаціи и культуры и считаетъ нелѣпостью первобытное общество. Слѣдуетъ-ли, однако, изъ этого, что Шекспиръ не хочетъ знать пороковъ и преступленій этой цивилизаціи? -- Нисколько. Въ своихъ трагедіяхъ, въ своихъ драматическихъ хроникахъ, даже въ своихъ комедіяхъ онъ изображаетъ намъ эти пороки въ ужасающихъ краскахъ; но онъ не сантименталенъ; онъ очень хорошо знаетъ, что не въ состояніи варварства и дикости находится лекарство,-- оно находится въ той же самой цивилизаціи. Въ юности, когда онъ писалъ свои комедіи,-- напр., "Два Веронца", или "Какъ вамъ угодно",-- онъ разрабатываетъ тотъ же самый вопросъ, но очевидно, мысль его тогда не окрѣпла еще, онъ не отыскалъ еще тогда той соціологической формулы, которая бы примирила два, противоположныя начала. Подъ конецъ своей жизни онъ эту формулу нашелъ и смѣло сталъ на сторонѣ цивилизаціи противъ утопіи золотого вѣка. Такимъ образомъ, его скептицизмъ подъ конецъ жизни выразился оптимистически, именно благодаря найденному имъ примиренію.