Удивительно, как беспокойно скачет качество его отдельных записей - сравнений, наблюдений, образов, ремарок и вообще так называемых отдельных "художественных штрихов" - в этом романе! Не потому ли это, что жизнь все более беспокойно стучится в аптечные двери, и... учитель начинает торопиться и нервничать?

"Шагал вдоль улицы твердо, как по своей земле"... "Вон как идет, будто это для него на всех колокольнях звонят"... "В Дремове люди живут осторожные"... "И махнув на сыновей рукой, приказал: выдьте вон! А когда они тихо, гуськом один за другим и соблюдая старшинство, вышли"... "Ты держись его: этот человек, уповательно, лучше наших"... "Никита слушал склоня голову и выгибал горб, как будто ожидая удара"... "Садкое тяпанье острых топоров"... "Хиристос воскиресе, воскиресе! Кибитка потерял колесо"... "Извивался, чуть светясь, тоненький ручей невеселой песни: жужжали комары"... "Шагай, я тебя провожу несколько"... "Он видел, что сын растет быстро, но как-то в сторону"... "Если не жадовать, на всех всего хватит"... "Потом вдруг, очень торопливо, как бы опоздав, испугавшись, заблаговестили к заутрене"... "Меднолицый полицейский поставил Петра на ноги, говоря: - Скандалы не разрешаются"... И т. д., и т. д.

Вот - часть таких, из вкрапленных в роман, воспоминаний-записей, которые могли родиться только строго органически: в своей среде, в своей специфике и - вровень с временем. Они-то, наряду с умелой композицией, и делают местами тот "правдо-подобный" тон, в котором вся "душа" традиционного реализма. В них - несомненный образец рабкорского искусства-мастерства (меткость прицела) и монтажного искусства (меткость удара) одновременно. На этих образцах можно учиться (в меру!): точности первичных наблюдений, соответствию подбора этих наблюдений поставленной цели. (Вопроса о полезности правдоподобия и сочетания разных занятий здесь не трогаем).

А вот:

"Затянуло рубец в памяти горожан"... "Петру показалось, что жена (на кровати) перешагнула через него"... "Муха в доме, - пробормотала Наталья, - муха без крыльев" (одиночество)... "Была потребна великая тишина, иначе не разберешься в этих думах"... "Он шагал по дорожке, заботясь, чтоб щебень под ногами не скрипел"... "В тринадцать лет он уже носил очки, это сделало немножко короче его длинный, птичий нос"... "Ходил всегда с какой-нибудь книгой в руке, защемив в ней палец так, что, казалось, книга приросла к нему"... "Сито! Я - как сито: какую хошь дрянь насыпь в меня, я тебе песню отсею"... "Послушал, как строго служит рыжий поп Александр"... "В церкви красиво пел хор, созданный учителем Грековым, человеком, похожим на кота"... И т. д., и т. д.

Какой среды, какого времени - все эти записи? Они безлики и безадресны, индиферентны и вневременны. Как штампы. Почему они прописаны по паспорту Артамоновых? Чем это не Сорренто? "Рыжий поп" - но почему не ксендз, не патер? "Человек, похожий на кота" - но это же не образ, не лицо, а номерок от вешалки, и попросту... дешевка!

Ясно, что учиться на таком материале нельзя. Ибо все это продиктовано как раз истощением материала, и - само нуждается в серьезном подновлении гардероба.

Оскудение последнего - только оно, конечно, и толкает Горького, этого точнейшего и изумительнейшего из наших собирателей-рабкоров, на путь подмены органического факта анонимной выдумкой. Оно же, к сожалению, обрекает нашего учителя и на прямое позаимствование недостающих и хоть сколько-нибудь правдо-видных фактов - из заграничного гардероба!

Например:

"Вошли двое: седоволосая старуха в очках и человек во фраке. Старуха села, одновременно обнажив свои желтые зубы и двухцветные косточки клавиш, а человек во фраке поднял к плечу скрипку, сощурил рыжий глаз, прицелился, перерезал скрипку смычком, и в басовое пение струн рояля ворвался тонкий, свистящий голос скрипки"...