В старых журналах был отдел -- "литература и жизнь". Жизнь противопоставлялась литературе; литература -- жизни. Мы так сейчас вопрос не ставим. Литература есть такой же осколок жизни, как и всякий другой участок. Мы не мыслим себе отрыва писателя от того предмета, о котором он пишет. Нам смешно сейчас всякое воспевание со стороны, и нас не убеждает даже та сатира, объект которой не подвергался предварительно определенному воздействию со стороны сатирика. Мы требуем строительной увязки писателя с темой.
Отрицательный пример -- А. Безыменский.
Когда поэт описывал конкретные явления, он был и полезен и интересен (поскольку и вещи, им описываемые, были по-новому интересны). В "Комсомолии" -- уже привкус воспевания. В "Войне этажей" -- полный отрыв. Как было дело?
Московский Совет РиКД вынес постановление о том, что членами московских жилищных товариществ могут быть только лица, имеющие общеполитические избирательные права. Вот тут-то и началась прославленная "война этажей", на которую тотчас же откликнулся повышенно-восторженной поэмой Безыменский. Казалось бы -- отлично (это не то, что Маяковский, который воспел Курскую аномалию спустя девять месяцев после ее открытия). Но в том-то и беда сторонних воспевателей, что сами они никак не связаны с предметом воспеваний, поскольку только наблюдают, но не участвуют в строении жизни. Если бы Безыменский как-то сам был связан с той войной, которая пошла по домам, он очень скоро убедился бы, что дело было вовсе не в патетике, в которой никто тогда не нуждался (драка и без музыки шла хорошо), а в непосредственном и ежедневном преодолении тех нудных и отвратных трудностей, которые сейчас же принялись рассеивать на этом... вот уж воистину "тернистом" пути чьи-то невидимые, но упорные, руки.
Начинается с того, что юрисконсульты самых влиятельных газет печатно разъясняют обиженным "гражданам" их права: к какому бы союзу им приписаться, какому судье лучше пожаловаться и по какой статье. Следует разъяснение какой-то комиссии, ограничивающее самое применение постановления (процентная условность). Выясняется неожиданно, что граждан нетрудовых в Москве почти нет, а самые сомнительные в доме граждане числятся в иждивенцах. Судьи разрешают споры, руководствуясь только формальными приметами. В результате, от прекрасного постановления остался лишь один приятный жест, война же этажей если и продолжалась, то едва ли не под знаком перевеса верхних над нижними.
Пишущему эти строки пришлось целых три года стоять во главе одной такой войны, и он помнит, каким ненужным раздражающим диссонансом прозвучали вовсе не плохие "сами по себе" строчки Безыменского. Нам нужен был тогда рабкор -- в стихах или в прозе, безразлично, -- который бы был так или этак с нами, ежедневно отмечал нашу борьбу и наши незадачи, "вдохновлял" бы нас, черт возьми, -- это ведь тоже нужно! -- и всячески вообще в стихах и в прозе продвигал бы с нами нашу драку, вплоть до полного одоления. Это не было бы, вероятно, поэмой, но... лучше маленькая рыбка, чем большой таракан. Безыменский же бросил нам свой шумный марш и -- дезертировал!
И всякое такое воспевание со стороны сейчас, когда нужно работать, -- есть дезертирство.
Нужно пересмотреть приемы
Переходя на новую литературу, мы все же учимся на старой. Нужно же у кого-нибудь перенимать -- нельзя же так, совсем без наследства. Лучше всего, конечно, перенимать у близких -- следует отталкиваться от чужих. Радищев с его "Путешествием из Петербурга в Москву", Пушкин с "Путешествием в Эрзерум", Гончаров с "Фрегат Палладой", Аксаков с "Записками ружейного охотника", Достоевский с "Дневником писателя" и другие -- все это наши более или менее отдаленные, хотя и "формальные" только, родственники. Их приемы нужно взять и приумножить. Нужно взять кое-что и от литературы выдумки, -- поскольку стопроцентного разрыва между жанрами нет, -- и приспособить это взятое к месту и времени, т. е. в порядке условного использования.
История литературы знает случаи превращения случайных и подсобных жанров в жанры длительного пользования и внеутилитарные, -- вполне законно и обратное явление. "Путешествие Гулливера" делалось, как в меру конкретный памфлет, -- время канонизировало этот подсобный жанр в литературу вневременно-сказочную. Мыслится опять такой момент, когда эта забава для детей окажется игрушкой острожалящей. Вчерашняя сатира "Дон Кихот" становится предметом эстетического потребления, -- отчего бы и нам не отобрать у эстетики то или это из ее орудий, обратив их на потребу наших дней -- в плане условности? Нет абсолютов на земле, и всякое явление приобретает ту или иную значимость -- только в связи с местом и временем.