Кто наши враги
Стоит ли говорить о внешних врагах? К счастью, они отмирают. Гораздо интереснее поговорить о... прилипших. Да, литература факта так уже сильна, что может уже, кажется, позволить себе роскошь -- иметь своих "примазавшихся"! Кто они? Гурманы старого художества, объевшиеся "красотой"; эстеты, потребители приевшегося вымысла, которых потянуло на "кисленькое". Один из них в "Вечерней Москве" (номер 203, 1928 года) так прямо и выбалтывается: "Мы уже достаточно пресытились фабулистическими хитросплетениями. Нас уже перестала интриговать запутанно-сложная приключенческая интрига. Подлинные события и истинные происшествия, даже простая хроника их, бесхитростное (?!) воспоминание -- вытесняют так называемую беллетристику". Отличное признание! Что же "им" нужно? "Интерес за последнее время к литературе фактов так возрос, что"... Ну, и? "Разве не заманчиво написать такие увлекательные романы, как биографии -- берем почти наугад -- Чернышевского, Добролюбова, Некрасова, Полежаева? История их жизни стоит (!) выдумки беллетриста. Факты их биографий ярче всякого вымысла". (Юр. Соболев. "Романы без лганья").
Поняли, чего "им" хочется? То, что мы ставим на ноги, им хотелось бы прокатить на головах. Граждане, берегите карманы!..
Кроме прилипших, есть еще наивные. Они хотели бы работать с фактом, но организм их отравлен усадебной эстетикой. Их очень много. Вот -- хороший юноша и коммунист, тов. Евгений Чернявский ("Блики древнего города", изд. Московского т-ва писателей, 1928). Говоря о новом Самарканде, он жеманничает: "Зато растет новое, неожиданное"... "Но есть в нем что-то необычное, необыденное"... "Что придает ему какое-то особое очарование"... "Не правда ли, есть что-то любопытное в том облике Востока и приятное"... "И в этом доме, немного странном, но прекрасном, есть одна комната, почти зал, самая странная и самая прекрасная"...
Друг Евгений, не говори красиво!..
Кроме наивных, есть еще срывающиеся. Их тоже много. Вот -- к примеру: автор прекрасного очерка "Начало", И. Жига (Москва, 1928). Работая определенно с фактами, он нет-нет да и сорвется в низкопробный беллетристизм. "Когда подъезжаешь к Питеру, всегда тебя что-то волнует. Всегда ожидаешь встретить что-нибудь необыкновенное. Словно едешь на переговоры к великому человеку и думаешь: а как-то он встретит, что-то скажет!" Автор хотел бы прямо сказать, к какому именно "великому" (великие всегда наперечет), да остерегся. А подумайте, как заиграло бы это неумело-типизированное "вообще", если бы подставить в эту алгебру конкретную фигуру!.. Или: только что точнейше передав по пунктам принятую в Смольном резолюцию, товарищ ученически сбивается на прописные символы: "Черное осеннее небо сурово и холодно обнимало все. Окна плакали..." (Это еще от "море смеялось"?)...
Будем бороться с охвостьями беллетристизма!..
Кроме срывающихся, есть еще экзотики. Слово это звучит почти как "наркотики", и -- вовсе не зря. Нет, оказывается, такого предмета, из которого нельзя было бы сделать средства для эстет-запоя. Есть два вида экзотики. Первый: для того, чтобы увидеть "факт", люди забираются куда-нибудь подальше, по возможности за сине море, за далеки горы, где не виданные раньше "факты" валяются так, что стоит только нагнуться... Мы не о таких уже "фактистах" говорим, как ленинградский журналист Евг. Шуан ("В Аргентину на паруснике Товарищ", Гиз, Москва, 1928), объехавший полсвета только для того, чтоб описать потом душе-Тряпичкину, в каких домах терпимости и как советских матросов принимают. Есть, к сожалению, и среди лучших наших очеркистов это тяготение к легкой добыче. Детская болезнь очеркизма?..
Второй случай экзотики: побольше нанизать местных словечек. "Женщина, преступившая грозный закон шариата, женщина, снявшая паранджу и чачван, бежала по сонным улицам кишлака..." (Чернявский).
Братья писатели! Будем о том, что ближе!..