("Михаил Лакин". Сборник воспоминаний и материалов. Издание Владимирского истпарта. Владимир, 1928 * )

* -- Статья печаталась в журнале "Каторга и ссылка", в отделе "Библиография". Приводится как опыт синтетической работы в плане развертывания нового очерка. Производственное назначение вещи -- рецензия. Но в то же время это -- и работа над живым человеком путем анализа документов. Тут же -- и теория фактографических приемов. -- Ред .

Работать над живым человеком истории -- это вовсе не значит обязательно пересказывать его биографию по восходящей-нисходящей или же описывать документально его корни в окружающем. Все это крайне, конечно, важно, поскольку человек истории круто внедрился в исторический момент и, будучи порождением определенной среды, круто проталкивал свою эпоху в мыслимое завтра. Но. Сколько бесследных человеческих метеоров знает наша история, -- особенно история последних лет, -- людей различного охвата и влияния, сгоравших в кратком, но отменно-выразительном пробеге по действительности, -- метеоров, порожденных притяжением великих революций, но историками революций так и не захваченных! Нащупать хотя бы единственную, но характерную линию такого индивида -- не значит ли это сделать нужный вклад в историю живого человека столько же, сколько и в историю революции?

Михаил Игнатьевич Лакин, муромский рабочий из крестьян, оратель-кряж Иваново-Вознесенского района, всем нутром своим зажегшийся от местного, некнижного огня и после шестимесячного буйного пробега по земле дотла сгоревший, был таким вот самобытным метеором в нашей первой русской революции, без уяснения которого не ясны будут и последующие события и лица. Михаил Игнатьевич Лакин, замечательнейший агитатор и трибун, впервые всплывший на поверхность жизни только летом 1905 г., а в ноябре того же года уже растерзанный пьяной толпой, -- Михайла Лакин, несомненно, навсегда пропал бы для истории, если б не группа старых сподвижников безвременно погибшего самородка, надумавшая выпустить в издании Владимирского Истпарта сборник его памяти. Маленький сборничек, всего 40 страниц, но -- лучше маленьких сорок страниц, чем ничего.

Анализируя отдельные подходы в этом сборнике к характеристике Михайлы Лакина, мы уясним себе не только верные или неверные приемы авторов, трактующих живого человека истории, но рикошетом, может быть, и облик Михаилы. Все они, т. е. авторы, делают очень хорошо, что прорабатывают образ своего покойного соратника на живом, т. е. конкретном, очень "местном", бытовом, на близком, на своем и, значит, первосортном материале (первое условие живой подачи человека), но чуть ли не все они во власти той противной псевдогероической, а в сущности ничего уже ровно не обозначающей фразеологии, от которой не свободны, к сожалению, даже лучшие из наших газетных работников. Так, например, сказать: "единодушный отзыв всех товарищей рисует Лакина, как подлинного революционера-пролетария, с беспредельной верой в победу рабочего класса, с беззаветной преданностью"... и т. д. (из предисловия) -- многим из них ничего не стоит, как будто бы такими вот "единодушными", но все же проходящими мимо сознания штампами работается облик живого, т. е. конкретного, человека!

Такими вот неговорящими штампами пытается характеризовать Лакина и первый из авторов сборника -- А. Серговский. "Сложил свою голову за общее рабочее дело"; "больших природных дарований и большого ораторского таланта"; "в лице его рабочий класс потерял верного товарища и смелого бойца за революцию"; и т. д. и т. д. Все это, конечно, никак не доходит и просто-напросто ничего не говорит.

Изрядное количество изобразительных провалов находим и у другого автора сборника -- Ф. Благонравова. "Как сильный и своеобразный оратор" (а в чем своеобразие, не сказано); "смерть Лакина была большой потерей для организации"; "старик-крестьянин, мужественно встретивший известие о смерти сына-бойца" (чем вам не псевдоклассицизм?); "склоняясь перед их светлой памятью"; "пролетариат перед их могилами даст клятву" (ох!); и т. д. и т. д. Есть и похуже, чем провалы. "Оратор (т. е. Лакин) еще находился во власти земли; в нем говорил больше поэт, чем политик; ему солнечный майский день (?) так же рад, как (!) рада ему птичка, полевая травка и цветок". Боимся, что и в авторе говорит больше поэт, чем... "Это был дивный человек, с простой, открытой пролетарской душой, прямолинейный, бодрый, энергичный", -- здесь уже прощупывается кое-что характерное для рабочего вообще, но рабочего Михаилу это еще не делает. И вообще, делать портрет живого человека гораздо труднее, чем "писать". И этому, как и всему другому, нужно учиться.

Значительно удачнее работает над Лакиным третий участник сборника -- А. Самохвалов. Пустот в его описании почти не встречается; у него есть сдержанный, весь внутренний какой-то пафос, который не разменивается на слова; спокойной марксистской наметкой обстановки, в которой действовал Лакин, он дорисовывает образ Михаилы. Главное же -- у него есть глаз рабкора. В целом и получается мастерство:

"Из года в год, после окончания полевых работ, владимирская деревня двигалась на отхожие промыслы. Около 100 тысяч человек плотников и столяров, каменщиков и штукатуров, ткачей, прядильщиков и рабочих других профессий шли сплошной стеной, как вобла в путину, в города на заработки"... "В очередную путину, больше четверти века тому назад, прибыл в Иваново-Вознесенск на заработки и безвестный крестьянин Муромского уезда Михаила Лакин. Был он выше среднего роста (характерна тяга к уточнению: у предыдущего автора сказано бегло: "высокого роста". -- Н. Ч.), худой с крупными чертами лица, с высоким лбом и густыми, назад отброшенными волосами".

Так начинаем мы знакомиться с Лакиным.