-- Суй туда руку. А мы пойдем. Слышишь, звонят к вечерне.
Уммалидо остался один. Трезвон усиливался, меняя темп. День близился к концу. Темнело. Оливковое дерево, раскачиваемое ветром, ударялось своими ветвями в низенькое оконце.
Уммалидо, сидя перед ведром, начал понемногу омывать в нем свою руку. По мере того как смывалась кровь и сгустки, становилось все очевиднее, как ужасна рана.
"Все пропало! -- подумал Уммалидо. -- Пропало! Святой Гонзельво, тебе приношу ее!.."
Он взял нож и вышел. На улице было пусто. Набожный народ толпился в церкви. Над домами плыли, точно бегущие стада, фиолетовые облака, озаренные сентябрьским закатом.
Столпившийся в церкви народ пел хором под звуки музыки с правильными паузами. От человеческих тел и зажженных свечей стояла невероятная духота. Серебряная голова святого Гонзельво сияла в вышине, словно маяк.
Уммалидо вошел. Среди всеобщего изумления он добрался до алтаря.
-- Святой Гонзельво! Тебе приношу ее! -- сказал он твердым голосом, держа в левой руке нож.
С этими словами он начал глубоко надрезать кисть правой руки. Пораженный народ был объят ужасом. Бесформенная рука с потоками крови стала отделяться от тела. Вот еще мгновение -- она качается, связанная последними сухожилиями, и падает у подножия патрона в медную чашу, в которую собирались денежные приношения.
Тогда Уммалидо поднял окровавленный обрубок и снова повторил твердым голосом: