-- Не могу, -- сказал он.
И с тревогой взглянул на губы возлюбленной, боясь тех слов, которые она могла произнести.
-- Почему?
Она проговорила это низким голосом, на который пала тень. Теперь лицо ее приняло демоническое выражение и красота приняла зловещий вид, словно была созданием губительной алхимии. Бросила в чашку закуренную папироску, которая с шипеньем потухла. Взяла один из больших цветов гвоздики, стоявших на столе, и размяла его между ладонями. Глаза у нее как будто расширились и углубились и стали сине-фиолетовыми, как небо, видневшееся над сосной, и зрачки засветились фосфорическим светом, как будто действительно душа стала "самым сильным ядом".
-- Из-за Ваны?
Он не отвечал ничего. Он никогда не боялся сражаться незнакомым ему оружием, но он чувствовал непобедимое отвращение к словесным поединкам. Не опуская глаз, ждал, что будет дальше. Она прекрасно знала за ним эту манеру, эту броню молчания и умела действовать против нее с ловкостью и едкостью.
-- Что такое происходит или, по крайней мере, что произошло между тобой и Ваной?
-- Не больше того, что тебе известно самой.
-- Мне ничего неизвестно. Мне известно только, что Вана отчаянно влюблена в тебя.
-- Я думаю, что ты ошибаешься, я надеюсь, что ты ошибаешься.