Не взошла ли Вана уже на площадку позади старого дуба и не смотрела ли оттуда в долину, не наблюдала ли за дорогой, несшей ей ужас? Теперь Изабелла представляла себе ее образ, а также то место, на котором она должна была стоять: эту уединенную лужайку, на которую падает тень Мастио, выступающего из ограды, затем дорогу, пролегающую между двух четырехугольных башен, затем дерево дома Ингирами, которое оттуда кажется не имеющим ствола и похожим на купол, поставленный прямо на траву, таких же размеров, как купол Баптистерия; последний выступал с другой стороны крыши дворца с находящимися на ней флюгерами с изображениями орла и колес; а под высокой площадкой на откосе стояли вечно шумящие дубы, своим шумом утомлявшие остальную листву. Не там ли находилось теперь узкое смуглое лицо, пристально всматривающееся, не покажется ли пыль на дороге?
Не там ли стояла под солнцем, протянувшись всеми своими силами любви и ненависти в сторону белой дороги, ее непокорная сестренка? Над бушевавшей листвой дубов бушевала, может быть, ее жизнь?
И она задрожала от ужасного сознания, что та страсть могла оказаться более сильной и дикой, чем ее собственная. Как ее сестра прожила эти несколько недель -- она ничего не знала, и ее фантазия помогала ей угадывать. Она видела себя на очаровательном пизанском побережье, растянувшейся на подушках среди наслаждений, в сладострастном забытьи, и видела ее замкнувшееся в себя существо, смелое и скрытное, сидящее там, в Городе Ветров, посреди зрелищ скорби и смерти, с ее пением и любовью и с беспрестанными порывами отчаяния. И она почувствовала зависть к ней и страх и представила ее себе во всеоружии сил, готовой на борьбу, готовой на смерть.
"Вернемся назад, вернемся назад!" -- чуть было не взмолилась она, не справившись со своей тревогой. И, слыша, как шумит машина, преодолевая подъем, она готова была пожелать, чтобы что-нибудь в ней разорвалось, сломалось.
На вершине голого холма стояло стадо, печально прильнув к нему, как к иссушенным сосцам, и имело такой же мертвый вид, как скала, в которой там и сям виднелись вкрапленные в нее окаменелые ракообразные и пластинки слюды. На одном из утесов горы Капорчиано, красной от входящих в ее состав слоев породы габбро вперемежку с медной рудой, стояло Монтекатини ди Валь ди Чечина со своей четырехугольной башней Вельфорти; в знойном воздухе закрутилась меловая пыль. Проклятие Исайи тяготело над этрусской страной. Все казалось мертвым в невыносимом отблеске меловых ломок; от разившихся трещин, щелей, расщелин, от всех следов бесплодия веяло неослабной скорбью. И опять пошли жалобные завывания ветра, гулявшего между вершинами.
-- Видишь, видишь, куда я засадила сестру, брата, свою крошку Лунеллу? Как они жили все это время? Что я прочту в их глазах? Только представь себе, какое действие на душу может произвести подобная страна! Посмотри на Вальцы!
Озаренная пламенеющим пеплом, стояла перед ними лунообразная гора с рогами, обращенными к скверу, покрытая крутыми уступами, поднимая навстречу белому небу свою железную твердыню, вышедшую из той же самой преисподней, где стояла скала, под которой сидел Флегий и через которую перешел великий этрусский странник со своим путеводителем.
-- Куда я тебя везу? Куда я несу свою любовь? Не к счастью, конечно, не к счастью, но к чему-то ужасному. Мне это известно. Для чего же я это делаю? Во мне сидит какое-то безумие, более древнее, чем я сама, и оно не даст мне покоя. Я чувствую, страдаю от него и не понимаю его. Ты думаешь, что мне грозит сойти с ума? Мне казалось иногда, что я читаю эту мысль в твоих глазах. Ответь мне!
Теперь вся местность была покрыта возвышениями вроде тех, которые она видела в пизанской области, похожими на "более или менее жаркие" памятники казни. На вершине одного мелового холма стояли три кипариса, как три орудия казни на Голгофе. Ветер был как огромное звучащее пламя.
-- Ах, мне хотелось бы вернуться назад!