Не отвечая ей, Изабелла подошла к окну, и камеристка последовала за ней, продолжая ее раздевать. Она взглянула на небо, почувствовала свежесть на своих голых руках, на плечах, на груди. Вдали, по ту сторону Эры, в стороне Пизанских холмов, беззвучно сверкали зарницы. Млечный Путь закрывали местами облака, похожие на разорванные траурные вуали. Белая огневая слеза вылилась и потекла по лицу ночи; и за ней другая, третья. Ночное дыхание жасминов вливалось в беззащитную душу. С высоты обрушивались на нее неведомые силы с намерением овладеть ею.
-- Поторопись: я устала, -- сказала она.
Она не стояла на ногах. Повернулась, пошла, села перед зеркалом и отдала в распоряжение камеристки свои тугие, как канаты, косы.
-- Подожди минутку. Мне послышался сейчас вздох. Может быть, Лунелла...
Она прислушалась в направлении открытой двери. Услышала только визг флюгера на крыше и ничего больше. Камеристка молча чесала ей волосы. Ее беспокойная душа погрузилась в неопределенные воспоминания. Ей казалось, будто эта ночь началась бог знает когда, совсем как в какой-нибудь сказке. Ее волосы струились, струились как медленнотекущая вода, и с ними тысячи явлений ее жизни, все одинаково бесформенные, неясные, расплывчатые, что-то среднее между забвением и воспоминанием. И вдруг под этим наплывом показалось ей, будто стены сдвинулись, огромные, грозные, неумолимые. И явление это представлялось такой же действительностью, как кирпич и цемент, из которого они были выстроены. И ей стало ясно, что в доме живут существа, которые страдают из-за нее, которые страдают за нее. Она почувствовала над собой как бы тяжесть всего дома, невыносимую, как гнет тоски. И сама себя спрашивала: "Зачем я это сделала?" И пока искала ответа, все ее полувоспоминания расплывались еще больше, совершенно утрачивая форму. Гребень, безостановочно ходивший по ее волосам, создавал своим движением подобие чар, которые давно уже начались и могли продлиться в бесконечность. Ее лицо уходило далеко-далеко в зеркальную глубь, теряя свои очертания, потом снова выплывало из глубины, и теперь уже это не было ее лицом.
Она встала в испуге.
-- Мне осталось еще вплести ленту, -- сказала Кьяретта.
-- Не нужно. Оставь так. Подай мне капот. Можешь теперь идти.
-- А завтра?
-- Я позову.