"Почтительным!" Так ли она расслышала? Он не говорил больше ни слова: шел рядом с ней, погрузившись в свое обычное молчание, опустив голову. Она слышала звук его шагов по грязи. Подождала, не заговорит ли он опять. Пауза продолжалась. Ни один из них не нарушал молчания. Но в ее воображении его последнее слово тысячекратно размножилось, разлилось по всему видимому пространству, дошло до горизонта, стало самим пространством, стало чем-то необъятным, чем-то далеким и недостижимым. Пронеслось в воздухе завывание сирены. Оба вздрогнули и обернулись.
-- Шофер дает знак, что машина готова, -- сказал он.
И тут только они заметили, что вместо того, чтобы спускаться в долину, они поднимались в гору.
-- Мы пошли в сторону Вольтерры, -- сказал он.
Она прибавила с горечью и резкостью:
-- Мы пошли в сторону проклятия.
Они постояли некоторое время, прежде чем пойти назад. Посмотрели на проклятый город, на который за его грехи Бог столько раз насылал бедствия меча и огня, голода и чумы; в долине стояла мертвая тишина, но в городе бушевал обычный ураган; видно было, как клонились кипарисы под острогом, как шевелились дубы под замком. Движущиеся формы облаков подчеркивали всю неподвижность твердыни стен, башен, ворот, дверей, которые посреди дыма и крови сохранили яркие краски пожаров и убийств. Почерневшая от пороха башня Преториума, с которой выбросили на подставленные копья Пекорино; огромный бастион из кирпичей, обращенный на восток и выстроенный тираном Гвальтьери; ворота Сельчи, некогда отворенные изменниками, впустившими наемников Федерико Монтефельтро; ворота с аркой, между которыми застрял Воккино Бельфорте, сброшенный с коня сыном Ингирамо Ингирами и связанный веревками, как зверь; ворота Сан-Франческо с тремя зубцами, на одном из которых был повешен барабанщик отряда Марамальдо; бастион Доччиолы, в котором день и ночь мяукали кошки -- жертвы зверской забавы Фабрицио, приказывавшего насаживать их на длинные вертелы; Мастио, твердыня несправедливости и мучительства, заставившая поблекнуть красоту Катерины Пиккена, которую истерзал кровавый призрак пажа; дома и укрепления, из амбразур которых сыпались на осаждающих острые камни, причем к последним нужно прибавить еще те камни, которые вместо хлеба бросала толпе Луиза Минуччи; каждый дом, каждая башня, каждая стена, каждые ворота таили призраки былой доблести, былых убийств, грабежей. "Грабь! Грабь!" Ночь и день без передышки дующие там ветры воспроизводили те дикие завывания, которые столько раз леденили сердца проклятого Города: "Грабь! Грабь!"
-- Прощай, Вольтерра, -- вздохнул Паоло Тарзис, подавленный силой страстей и судьбы, которая так ярко выражалась в каменных громадах, стоявших на обрывах холма.
-- Кто знает? Кто знает? -- промолвила Вана, снова уйдя в себя. -- Может быть, вы еще раз вернетесь сюда на поиски пропавшей гирлянды желтых роз.
Тут они пошли назад, к машине, которая шумела на дороге, поджидая их.