И она стала искать платок, чтобы приложить его ко рту, как будто на нем была целая рана.
-- Возьми мой, -- сказала Вана, подавая ей свой платок.
Сама же продолжала стоять с поднятой кверху головой, как будто внимательно рассматривая и слушая рассказ сторожа про приключения с Винченцо Гонзага, которому была посвящена изображенная тут эмблема; но в то же время не спускала с сестры косого взгляда своих глаз, своих светлых радужин, который так сурово прижались к уголкам век. И в падавших на нее лучах свита Паоло увидел перекошенные белки ее глаз, ярко, как эмаль, выступавших на ее узком смугловатом лице; увидел ее протянутую руку. И в руке, и в лице была такая сила выражения и озарения, что они, можно сказать, выходили из мира реального и вырезывались на самом небе судьбы, подобно тому как вершина доломитов одна горит в сумерки, вырезываясь на общей тени, и каждая из ее неровностей запечатлевается в душе зрителя навсегда.
-- "Может быть -- да, может быть -- нет", -- произнес юноша голосом, уже затененным грустью, читая надпись на стене в промежутке между лепными украшениями. -- Почему это, Иза, между одним "может быть" и другим находится веточка, а не крыло, не твое крыло, Тарзис? Крыло Дедала и нить Ариадны. Почему же тут веточка?
-- Не знаю, -- ответили уста, познавшие лобзания.
-- Не знаю, -- отвечал строитель крыльев, прикованный ныне к земле.
-- Почему, Мориччика?
-- Не знаю, -- отвечала омраченная дева, которая жаждала, чтобы и ее запятнала капля сладострастной крови.
-- Не знаю, -- отвечал самому себе юноша, подавленный гнетом своих лет, таких юных еще и уже отягощенных какой-то неведомой мукой.
И не знали они; и все они почему-то не решались сойти с этого места, направиться в другое, пойти вперед или вернуться назад; можно было вообразить себе, что золотые полосы с потолка протянулись длинными мягкими лентами, которые невидимо опутали их и не выпускали их из своих пут.