Ей было жалко его за то, что он в эту минуту так похож был на другого мужчину, на другого ее любовника; последний, предполагая однажды, что обманут, осаждал ее теми же вопросами, с той же манерой.
-- Может быть, еще раньше, чем встретиться со мной и приняться за меня, ты уже успела развратить его. Уже в Мантуе, во дворце, в его нежностях было что-то похотливое.
Она не могла выносить этих едких упреков, в которых было меньше гнева, чем скрытой страсти, этой боли, нетерпеливой как всякая телесная боль, как ожог, как вывих, как разрез. Опять ей приходилось видеть мужчину, унижавшего себя, превратившегося в надоедливое животное, видеть, как любовь становилась на четыре ноги и прятала свое лучезарное чело. "Ах, не оскорбляй меня так, как ты стал бы оскорблять всякую другую женщину. Скажи мне лучше слово, которое действительно подошло бы ко мне, которое могло бы тронуть меня, взволновать, потрясти и извлечь из глубины меня ту неведомую силу, которая причиняет мне боль, мои новые тайные мысли, от которых развивается во мне лихорадка, изменяющая все мое существо. Скажи мне это слово, иначе молчи и бей меня!" И тут перед ней выплывали лоб брата, и возвышенная грусть его проницательных глаз, и его жадные, ненасытные губы, все его черты, выражающие мысль и откровение, все проблески раннего развития натуры, и напрашивались на сравнение с этим грубым насилием, уничтожавшим в ней даже охоту лгать. Она не слушала его слов и только слышала в голосе подавленное рычание страсти.
-- Не отвечаешь?
Он неожиданно взял ее за плечи и потряс. Она не двинулась с места. Он выпустил ее из рук, отступил назад и сказал, сильно вздрогнув:
-- Уходи прочь, уходи. Я не хочу убивать тебя.
Она встала и сказала:
-- Ухожу.
Они стояли друг против друга. Она не глядела на него, но знала, что вся ее жизнь тянется к чему-то роковому, против чего была бы бессильна всякая человеческая и Божеская сила.
-- Ухожу.