Она склонилась к нему, замирая, с таким движением, которому он не в силах был противиться, и так прильнула к нему, как мокрая одежда к телу, как масло, которое, вливаясь в лампаду, принимает ее форму, замирает в ней и начинает светить.
-- Встань, -- промолвил он. -- Дай я отнесу тебя на руках. -- И, понизив голос, прибавил: -- Дай, я раздену тебя, обмою.
Она сказала:
-- Поздно уже. Мне нужно уходить.
Но, когда она попыталась встать, ей стало дурно. Когда же пришла в себя, то огляделась вокруг удивленным и недоверчивым взором; оглядела все углы. Затем с необычным для себя выражением, как будто она стала другим человеком или еще не очнулась, проговорила:
-- Сегодня я должна поскорее уходить. Я должна пораньше вернуться домой. А то меня могут не впустить. Сегодня пятница. Я не должна была выходить сегодня. Когда я приду, дверь будет заперта. Я останусь тогда на улице. Меня не впустят в дом. Они шпионят за мной. Они, наверное, знают, что я здесь. Я не успею прийти вовремя. Меня не впустят...
Ее речь становилась бессвязной. Казалось, какой-то тайный страх овладел ее мыслями.
-- Изабелла, что ты говоришь? Как они могут не впустить? И о ком ты говоришь?
Она быстро ответила:
-- Шакал. Отец и Шакал.