-- Что мне сказать, если меня спросят? -- Затем обернулась и прибавила: -- Вана не станет спрашивать. Она угадает.
Она встревожилась.
-- Нужно будет предупредить Кьяретту.
Переговорив по телефону, она еще постояла некоторое время перед аппаратом, склонившись щекой к черной трубке и прислушиваясь. И широко раскрывала свои встревоженные глаза. Промолвила:
-- Нехорошо я делаю, что остаюсь.
Ему чудилось в ней что-то необычное.
-- Но почему ты так беспокоишься?
Это было не ее обычное беспокойство, а какое-то другое; оно выражалось в останавливавшихся движениях, в игре мускулов, в беглых взглядах, совершенно ей несвойственных, в чертах лица ее, уже измененных от ударов и слез; проскальзывала время от времени, то появляясь, то исчезая, какая-то неуловимая черта, совершенно чуждая ей. Он глядел на нее, не зная почему с напряженным вниманием.
-- Дай я помогу тебе раздеться.
Повертываясь к нему спиной, чтобы он расстегнул ей крючки, она неожиданно сказала серьезным тоном, без всякой горечи: