Снова он приблизился к сестре с грациозными движениями пажа, преследуемый беспокойным взглядом Паоло. Он так был хорош собой, что почти равнялся красотой с двумя своими сестрами. Форма его лба вместе с линиями бровей напоминала бессмертные классические образы; и, раз посмотревши на него, нельзя было оторваться, так как впечатление физического совершенства все время сохраняло силу. И он сам, чувствуя, что чужие взгляды смотрят беспрестанно не в глаза ему, а выше глаз, освоился с представлением, что у него на голове лежит дивный венок; и от этого еще возрастало в нем духовное пламя, так же как и легкость его движений.
-- Итак, нужно будет идти? -- сказала Изабелла.
И она еще раз взглянула на филигранную работу потолка, под которым все еще кружилась пчела. И посмотрела еще на написанное на стенах свое имя, на полное величия слово, на Альфу и Омегу, на загадочное число XXVII, на музыкальные знаки, на канделябр и треугольник, на переплетенные литеры, на колоду белых карт.
-- Nec spe nec metu! Но я надеюсь на то, чего боюсь, и боюсь того, на что надеюсь.
-- Для тебя написан, -- сказал Альдо, -- тот мадригал Джероламо Белли д'Арджента, который тебе споет Вана: "Волны мыслей моих несут мое сердце то к берегу надежды, то к страху..."
И тут мечты оборвались минутой смущения. И все ясные глаза сошлись в мимолетной встрече.
-- Что значит число двадцать семь? -- спросила Вана, которая в смущении своей души обращалась в суеверной тревоге ко всякого рода знакам и предчувствиям.
-- Этого я не помню, -- отвечала Изабелла. -- Но, во всяком случае, это число, которое я, может быть, не скоро забуду.
И взглянула на безмолвного друга как бы с тем, чтобы напомнить ему, что двадцать седьмое будет днем состязаний на Дедаловых празднествах. И взгляд этот напомнил о необходимости ждать и давал обещание: "После!" И для него он был как бы колыханием длинных языков пламени на верхушках шестов -- целей воздушного состязания.
-- А колода карт? -- спросила Вана.