-- Я не хочу идти спать. Я хочу еще слушать музыку.
-- Еще?
-- Как ты нынче пела!
-- Хорошо?
-- Скорее зло. Я до сих пор не могу отделаться от обаяния этого зла.
Он с размаху сел на маленький низенький диванчик возле стола, заваленного книгами. Его бледная нервная рука потянулась, взяла одну книгу, потом выпустила ее.
-- Каждая нота имела значение крика в тишине. Временами, когда ты поешь, мне вспоминается тот вечер в Альберинье, когда ты упала и сломала себе руку. Мы были тогда детьми. Ты помнишь? Всю дорогу ты своей птичьей грудкой кричала так, что вся земля полнилась ужасом. При каждом крике говорил я себе, что это последний, но каждый раз ошибался. Иногда ты так поешь.
Она попробовала засмеяться.
-- Бедный Альдо, настоящая мука для тебя! А я-то думала, что я немного выучилась своему искусству!
-- Не притворяйся, будто не понимаешь меня. Ты поняла, что я хотел сказать. Ты пела это потрясающее бетховенское "Vom Tode" так, как будто покинув свою телесную оболочку, ты обращалась с новыми речами к своей душе и ко всем душам, какие только слушали тебя. Твой голос носился над пропастью. И я думал о том, что могло бы из себя представить "SДume nicht, denn Eins ist Noth", если бы ты спела его над обрывом в Бальцах, в звездную ночь. Кто знает, какой ответ пришел бы к тебе со дна пропасти?