– Как, что это значит?
– А разве вы хотите требовать, чтоб здесь, при этих обстоятельствах, он подвергался ежеминутной пытке, чтоб он то и дело казнился, глядя на… да хоть бы на всех нас? Его держать нельзя, пусть с богом едет.
Бабушка вздохнула и промолчала; через несколько дней, однако ж, у нее опять лопнуло терпение и она выбрала время, чтоб поговорить с Наташей. Но Наташа молчала; с трудом только бабушка могла заставить ее вымолвить словечко; молчала кротко и покорно, но с этого часа еще более повесила головку и на следующий день, без всякого упрямства, но по нездоровью, не могла выйти к обеду.
Бабушку взяла тоска не на шутку. Никандр уехал, напросившись на командировку, и ожидал перевода в другую губернию. Это смущало бабушку в высшей степени; она привыкла к нему и не хотела бы с ним расстаться. Наташа не была похожа на себя; сам Борис Михайлович сделался малословным и скучал. Марья Афанасьевна пришла вечером в покой зятя, притворила двери и залилась слезами: жизнь ей опостылела, в своем же доме, да и житья нет -- она для детей живет, и должна видеть несчастие детей, и прочее.
– Да в чем же дело?-- спросил, наконец, Борис Михайлович.-- Я не раз уже выслушал все ваши причины и доводы и, виноват, не понимаю их. Как постелешь, бабушка, так и выспишься…
– Так ты думаешь, Боринька, что можно?
– Я думаю даже, что должно.
– Боже мой! Куда же девались все заботы мои, все золотые сны… я чаяла богатого, чаяла родословного, чаяла знатного…
– А я чаял доброго, благородного, молодого, здорового, умного, работящего…
Бабушка вздохнула, прочитала про себя короткую молитву, перекрестилась и опять спросила: