Успокоившись немного, онъ услышалъ не вдалекѣ отъ себя разговоръ: двое крестьянъ, можетъ быть, садовники или работники, стояли, глядѣли издали по прямой просади на пирующихъ, и одинъ что-то жарко разсказывалъ.
-- Вся дворня, братецъ ты мой, была при этомъ дѣлѣ, вотъ что!-- говорилъ одинъ изъ нихъ: -- за споромъ дѣло стало; а было это у Крапивникова, въ Долгушкѣ. Онъ насмѣхаться, вишь, сталъ надъ коноваломъ, а коновалъ былъ сторонній,-- "что? не умѣешь", говоритъ, "отворить кровь?" коновалъ и говоритъ: что де не первую тысячу починать придется мнѣ, коли баринъ прикажетъ кинуть кровь мерину; а кинуть надо, не то лошадь пропадетъ.-- "Ну", говоритъ тотъ: "надо-то надо, въ этомъ не спорю, да не за свое дѣло берешься, братъ, не умѣешь". Баринъ приказалъ; коновалъ принялся; что жь? вѣдь истыкалъ всю лошадь, ни капли не пошло: вотъ все одно, что стѣну либо доску долби! Сперва осерчалъ было коновалъ, давай да давай постукивать колотушкой, а тамъ ужь и руки опустились, и присмирѣлъ, и повинился: ты-де, стало быть, больше моего знаешь, виноватъ я; не погуби, батюшка, отпусти! "Ступай!" говоритъ: "да сегодня не кидай смотри: руда не пойдетъ. Завтра можно". Вотъ что!
Буслаевъ, обративъ невольно вниманіе на этотъ дикій разсказъ, подошелъ и спросилъ, кто это такой штукарь, что заговариваетъ кровь?
-- А вотъ близнецъ-отъ, -- сказалъ крестьянинъ, указавъ на домъ, гдѣ въ это время раздался какой-то дружный, веселый хохотъ...
-- Опять близнецъ, опять онъ!-- подумалъ бѣдный Буслаевъ:-- нигдѣ нѣтъ мнѣ отъ него покоя... Что это за человѣкъ? чего онъ хочетъ? зачѣмъ онъ здѣсь? откуда онъ взялся?
Буслаевъ обратился скорыми шагами на одну изъ дорожекъ, ведущихъ къ дому; но чѣмъ ближе онъ подходилъ къ нему, тѣмъ медленнѣе дѣлались шаги его. Яркое освѣщеніе въ большой залѣ ослѣпило его на время; но когда онъ прозрѣлъ, то увидѣлъ прямо передъ собою, на другомъ концѣ залы, Ольгу въ краснорѣчивомъ молчаніи во время занимательнаго для нея разсказа Таганаева. Музьща замолкла, и чета эта стала расхаживать по залѣ; Буслаевъ замѣтилъ, что Таганаевъ первый тронулся съ мѣста, а Ольга за нимъ послѣдовала; ей вскорѣ показалось неловко продолжать прогулку, обращая на себя всеобщее вниманіе; она безпрестанно снова алѣла, потупляла глаза, поглядывала изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ съ безпокойствомъ по сторонамъ, но не смѣла или не могла отстать отъ неровнаго товарища своего и слѣдовала за нимъ, какъ прикованная невидимою цѣпью. Онъ же, казалось, вовсе не замѣчалъ этого и ловкими, развязными пріемами своими умѣлъ придать этой насильственной бесѣдѣ видъ строгаго приличія и почтительности. Какъ будто сжалившись, наконецъ, надъ своею жертвою, Таганаевъ непринужденно остановился у стула, спросилъ Ольгу, не угодно ли ей, можетъ быть, присѣсть, и ей казалось въ эту минуту, что она бы упала безъ чувствъ, еслибъ ей пришлось пройтись съ близнецомъ еще разъ-другой по залѣ.
Уже многіе изъ пожилыхъ гостей тароватаго хозяина слѣдовали примѣру мраморныхъ статуй Таганаева и зѣвали; уже блонды и кружева, несмотря на драгоцѣнность свою, принимали видъ менѣе казистый и походили на обвисшія тряпки; старички, кромѣ тѣхъ, которые не покончили еще игры своей, сидѣли тутъ и тамъ въ растяжку на креслахъ, сложивъ руки, закинувъ головы, и дремали; уже Иванъ Максимовичъ выспался, ожилъ, ходилъ и поглядывалъ, нельзя ли гдѣ выпить и закусить; словомъ, балъ уже подходилъ къ концу, когда уѣхалъ губернаторъ, а за нимъ и бѣдный Буслаевъ. Друга своего Горнилина онъ уже засталъ дома.
-- Скажи мнѣ, ради Бога, -- говорилъ Буслаевъ Горнилину, когда и этотъ день кончился, по примѣру прочихъ, когда всѣ разъѣхались, и на дачѣ откупщика огни погасили и смерклось, какъ смеркается на остальномъ неоткупщичьемъ Божьемъ мірѣ:-- скажи и мнѣ, ради Бога, Горнилинъ, что ты видѣлъ, слышалъ и чувствовалъ сегодня,-- наконецъ, что ты думаешь обо всемъ этомъ?
Горнилинъ сидѣлъ въ халатѣ, съ трубкой, готовясь отойти ко сну, а Буслаевъ стоялъ передъ нимъ въ мундирѣ, какъ пріѣхалъ съ бала, застегнутый на всѣ крючки и пуговицы.
-- О чемъ же обо всемъ этомъ?-- спросилъ Горнилинъ.