Ветер был слабый, но изрядная зыбь, и к крайней радости моей я заметил, что многих незваных гостей моих, с непривычки, стало укачивать. Время шло, мы уходили от берегов, и в ответ на страшные угрозы Руса с братиею, я отступился от руля, показывая, что необходимо поставить марсели, без которых лавировать нельзя. Я, наконец, однако же, должен был сделать что-нибудь, иначе они бы меня, без сомнения, убили; приведя к ветру, я стал поворачивать и к неожиданности моей поворотил с этим бестолковым экипажем и лег на другой галс.
Убедившись, что судно идет к берегу, индейцы ревели и плясали от радости, а в то же время других рвало, четырех так укачало, что они растянулись на палубе и стонали.
Дикари держались между грот и бизань-мачтами и неохотно стояли на баке, потому что нос более качало и им страшно было смотреть, как по временам волна обдавала гальюн. Я постучал в задний люк - штурман тихонько ответил: идите все к фор-люку, сказал я, и стойте на трапе. Сам я пошел на бак, брался за разные снасти, будто для управления; часового у этого люка сильно укачало, но он был вооружен отнятыми у меня пистолетами. Люк этот был только покрыт глухой крышкой, и через нее перекинута железная полоса с наметкой; я вдруг нагнулся, выдернул кляпыш и откинул полосу; часовой припал, чтобы удержать люк, закричав изо всей мочи, но крышка уже слетела, весь экипаж наш выскочил, а я, обняв часового с пистолетами, катался с ним по палубе.
Наши встретили толпу дикарей таким отчаянным натиском, что не далее как в десять минут вся палуба была очищена. Убитых было не более семи, остальные в страхе сами кинулись за борт, и все перетонули; одного только Руса мы вытащили и, повесив на рее, подошли к острову, чтобы показать его диким, с которыми простились картечью.
К закату солнца мы уже все привели в порядок и, оплакав несчастного шкипера своего, пустились в дальний путь. Если и моя неосторожность чуть не погубила нас всех, то по крайности оставалось мне то утешение, что мне же удалось и спасти судно.
ДЕДУШКА
В 1691 году молодой царь Петр Алексеевич нашел в одном из сараев, в подмосковном селе Измайлове, брошенный там ботик, который когда-то поднесен был англичанами родителю Петра, царю Алексею Михайловичу. Не видав никогда такого судна, любознательный царь рассматривал его с большим вниманием и очень обрадовался, когда призванный голландец Брант взялся починить его, оснастить и пустить на воду.
Ботик и точно был спущен, с мачтой и парусом, на реку Яузу. Царь катался по реке, по Просяному пруду, по озеру Переяславскому, и это ему так полюбилось, что он решился основать флот, хотя в то время не владел еще нигде морем, кроме Архангельска.
Однако настало для Петра то время, когда флот наш, гребной и парусный, не только явился на Азовском и Балтийском морях, но даже был главной причиной воинских успехов, особенно против шведов. По Нейштатскому миру в 1721 году балтийские губернии и Финляндия остались навсегда за нами, и на завоеванной земле процветала уже новая столица, Петербург, а в гаванях балтийских спокойно стоял наш флот. Тогда царь, вспомнив ботик на Яузе, назвал его Дедушкой русского флота и в честь его устроил особое торжество: ботик привезен был в 1723 году из Москвы в Шлиссельбург, там вновь исправлен, и сам царь поплыл на нем Невою в столицу свою.
У Смольного монастыря встретила его царица с невским гребным флотом; спустившись до Троицкой церкви, при пальбе и празднестве, ботик был поставлен под особый навес, на сохранение.