Последней ушла в тундру Тарасенко. Она шла по гальке в тяжелых резиновых сапогах, в синем брезентовом комбинезоне, широким, не свойственным девушке, шагом. Вдали были снежные горы, ниже, под ними, синяя линия хребтов, еще ниже — темная полоса тайги. А в нежном пространстве летнего воздуха, который мерцал и сверкал над тундрой, возникали и таяли человеческие фигуры. Там были рукава реки, озерца, болотца и бесчисленные кочки, между которыми птицы любили устраивать гнезда.
Тарасенко что-то крикнула ушедшему вперед Березе и пошла, переваливаясь с кочки на кочку. Скоро и она стала синей, мерцающей, неясной.
Зейд стало грустно. В конце концов, не так уж и плохо собирать яйца... особенно, когда собирают все...
Она сделала несколько шагов по гальке, хотела было пройти к клубу, но вспомнила, что там никого нет: Савельев, Павалыч, Фролов тоже ушли в тундру. Оставалось вернуться в барак, сесть на постель и достать единственную привезенную с собой книгу: «Цемент» Федора Гладкова.
Она прошла в барак, достала книгу и села у окна. На страницы упала тень: кто-то остановился за окном.
За окном стоял Борейчук.
— Правильно поступили, что не пошли, — сказал он, — я тоже не пошел. Траты сил много, а удовольствия никакого.
В другое время Зейд отнеслась бы к нему, как всегда, иронически, но сейчас она обрадовалась ему.
— Не пошла, не могу, понимаете, натерла ноги.
— Еще бы... А что вы, если не секрет, читаете?