Фролов сказал, усмехаясь:
— Труд нелегкий, что говорить! Да ведь водка не хлеб и не сало!
— Как хотите, — сказал Дождев. — Был умный целовек Посевин, так он сбезал от васих порядков. И другие побегут.
Взял банчок и стал пить. Он стоял, широко расставив ноги, и вместо головы зрители видели поднимающийся локоть, точно человек, приставив кулак к подбородку, валил себя на землю.
— Я на медведя ходил, — сказал Самолин, — а он мне запресцает. Сморцок! Откуда право? Цто за государь-император? Поцему не пить? Поет нам о вреде пьянства, о сокрасцении зизни! А, мозет, я зить много не хоцу? Мозет, я согласен зить неделю, да пить?!
— О сокрасцении зизни! — сказал Дождев, грузно усаживаясь на песок и вылавливая вилкой из кастрюли кусок рыбы. — А работа на рыбалке не сокрасцает зизни? Все сокрасцает.
Он помрачнел. Всего два человека выпили поднесенную водку, при чем не присели к костру и не вступили в беседу, к которой предрасполагает водка, а утерлись рукавом и ушли. Из гостей остался один человек, невзрачный рыбачок Зайцев. Того, чего хотела его душа, — праздника, всеобщего пьянства, пьянства, которое ему казалось доблестью человека, — такого пьянства не получалось.
— Ну, и пускай идут к цорту! — сказал он Самолину.
Два человека приближались к рыбакам. В мутном сером воздухе Дождев не сразу узнал их. Шли Павалыч и Точилина.
Подошли, сели.