Просидели мы вдвоем недолго. Днем пришел познакомиться со мною начальник тюрьмы -- большевик из рабочих Селицкий -- и распорядился перевести сожителя моего в другую камеру, а меня оставить одного. С Селицким сейчас же завязывается "политическая" беседа -- малоинтересная. Все то же: меньшевики служат буржуазии, потому что стоят за свободу торговли и обманывают рабочих. Большевистскими газетами -- а других ведь нет! -- дан твердый пароль, и вся советская бюрократия сверху донизу повторяет его, пока... пока не будет дано других указаний.
Уборщики тюрьмы, разносчики кипятка и пищи -- все это почти сплошь рабочие из "уголовных", то есть попавшихся в разного рода хищениях: иначе жить нечем! Среди них есть принимавшие в прежнее время участие в политической жизни. Кое-кто из них знает меня, и благодаря этому сразу получается возможность сношений с другими одиночками, где сидят другие арестованные товарищи. Узнаю целый ряд фамилий сидящих и даю знать о себе. Достаю из тюремной библиотеки книги: в библиотеке работают и "старшими рабочими" числятся все "каэры" (контрреволюционеры) -- адвокаты, инженеры, литераторы -- и "спекулянты". Среди тюремного персонала, несмотря на усиленное "подтягивание", очень много решительно враждебно относящихся к большевикам и, наоборот, заранее склонных сочувствовать каждому заключенному. Все это облегчает положение, и строгие тюремные правила не всегда строго соблюдаются.
Ежедневно дают на четверть часа газету, а по вечерам до полуночи доносятся до меня издалека звуки музыки, пения, аплодисменты и хохот: это -- из устроенного в одном из крыльев корпуса театра для служащих и заключенных. Но меня туда не пускают я числюсь в "строгом" заключении. "Да вам и не интересно будет, -- говорит помощник начальника. -- Это ведь только для буржуйчиков и спекулянтов забава!"
Электричество в камерах выключают в десять часов вечера, но мне Селиикий разрешает пользоваться им без ограничения времени. От нечего делать погружаюсь в чтение взятых из библиотеки романов и засиживаюсь до поздней ночи.
1 марта ложусь спать около часу ночи. Только успеваю задремать, гремит ключ в замке, дверь отворяется, и старший надзиратель кричит: "С вещами!" -- "Куда?" -- "Там увидите! Только скорее: ждут!"
Нехотя встаю, одеваюсь, собираю вещи. "Готово?" -- "Да!" Меня выводят в коридор, оттуда в контору тюрьмы. Там застаю целую кучу партийных товарищей: профессор Рожков, Назарьев, Каменский, Чертков, III па-ковский, Дорофеев, Казуков, Малаховский, Глозман. Все с вещами, и все недоумевают: куда нас везут? Конторские служащие отвечают незнанием. Они почему-то смущены, необычайно любезны, охотно исполняют все просьбы и торопятся вернуть нам отобранные при поступлении в тюрьму деньги и вещи. Приводят пять заключенных женщин: это -- социалистки-революционерки или почему-то причисляемые чекистами к партии эсеров. Они тоже не знают, в чем дело.
Садимся все в приемной и начинаем разговор. Расспрашиваем друг у друга, кто, когда и при каких обстоятельствах арестован: все взяты за последние четыре-пять дней, в связи с забастовкой. Один товарищ рассказывает красочную историю, как у них, за Московской заставой, собрание социал-демократов было выслежено и арестовано бандой вооруженных мальчишек из коммунистического союза молод ежи. Обмениваемся предположениями о том, куда нас переводят. Кто полагает, что в Кресты (Выборгская одиночная тюрьма), кто -- что в Петрожид (бывший Петроградский женский исправительный дом).
Наконец на дворе слышится пыхтение грузовика. Входит конвой. Нас перекликают, выводят на двор. Мы взбираемся на два больших грузовика, на каждом по четырем углам и на козлах рядом с шофером размещаются вооруженные красноармейцы. Тяжёлые ворота распахиваются, и мы выезжаем Уже светает. На улице морозно. Прохожих -- ни души, но время от времени отделяются от стен красноармейцы с винтовками в руках, с автомобиля кричат. "Свои!" -- и мы едем дальше. Литейный мост проехали: стало быть, не в Кресты и не в Петрожид. Куда же? ВЧК? Или, может быть, в Петропавловскую крепость? -- начинает мелькать мысль. Кто-то говорит шепотом; "Уж не расстреливать ли нас везут?" -- "Нет! Ведь массовые расстрелы происходят на 11олигоне: мы тогда свернули бы через Литейный мост".
Доезжаем до Троицкого моста и сворачиваем на него. Крепнет уверенность, что едем в крепость. На мосту -- остановка: что-то испортилось в переднем грузовике, и мы ждем неподвижно -- странный и жуткий караван на пустынном мосту, в утреннем тумане, нависшем над Невой, Со стороны крепости мчится нам навстречу легковой автомобиль: в нем Чистяков и еще кто-то из чекистов. Они подтверждают нашу догадку, что везут нас в крепость, но почему и зачем, не говорят. Наконец мы трогаемся, и скоро грузовики въезжают в наружные ворота крепости, потом длинной аллеей подъезжают ко вторым воротам, шныряют в них и останавливаются меж двух длинных одноэтажных домиков: над левым надпись: "Комендант".
В 1896 году я сидел в крепости. Потом посетил ее раз в 1917 году, когда там сидели царские министры: в качестве товарища председателя Центрального исполнительного комитета мне надо было расспросить кое о чем Белецкого (бывший директор Департамента полиции), Виссарионова (его помощник), генерала Курлова (бывший товарищ министра внутренних дел) и жандармского генерала Спиридовича, чтобы проверить поступившие к нам сведения о провокаторстве одного видного политического деятеля. И мы в свое время, и царские министры помещались в так называемом Трубецком бастионе, ив 1917 году та камера, где я когда-то сидел, была занята последним царским министром внутренних дел -- Протопоповым