Хотя на дворе еще не смеркалось, но люки в крыше, через которые в залу проникал дневной свет, были закрыты занавесами, а в зале зажжены смоляные факелы, прикрепленные на железных крюках к колоннам.
Факелы, к изумлению гостей, горели разноцветными огнями. Лучи красного, белого, голубого, зеленого, желтого цвета причудливо отражались в шлемах и панцирях воинов.
Аттила сидел неподвижно. Вдруг мертвенные черты лица его оживились. Красивый мальчик лет пятнадцати в княжеском одеянии, перепрыгнув через порог, вбежал в залу. Ловко прошмыгнув между рядами столов, скамеек и слуг, он поднялся на возвышение, на котором сидел повелитель. Опустясь пред ним на колени, он прижался своей черной курчавой головкой к его коленям и взглянул на него своими прекрасными, большими глазами. Что-то в роде улыбки появилось на лице грозного владыки. Он с нежностью смотрел на мальчика. Потом, потрепав его рукой по смуглой щеке, посадил его к себе на колени и, выбрав лучший кусок мяса, положил его ему в рот...
- Кто это? - спросил Дагхар Хельхала.
- А это его любимый сын - Эрнак, от королевской дочери, которая любила нашего господина.
- Так что же она бедная была слепа, что ли? - с жаром воскликнул Дагхар.
- Не так слепа, как ты, - мрачно и сурово ответил Хельхал.
- Папаша, - ласкался к отцу избалованный мальчик, разглаживая его щетинистую бороду - Мясо, досье мясо, - вкусно. Но человеческое мясо куда вкуснее.
- Что ты такое говоришь? - спросил отец, с недоумением смотря на него.
- Правда, папаша. Моя старая нянька Цданца... ты знаешь, она ко мне все еще ходит. А когда придет всегда чего-нибудь принесет. Так вот вчера принесла она мне завернутый в платок большой кусок жареного мяса. Я съел весь кусок, и мне захотелось еще - "Еще, мой ненаглядный, - сказала старуха, - еще, в другой раз. У человека ведь одно сердце, и с ним ты живо справился с своими острыми зубками". - "Как? - спросил я, - так это бело человеческое сердце?" - И мне стало как будто немножко страшно. А как подумал, какое оно вкусное, еще облизался. - "Да, мой сердечный, моя ягодка. Нынче колесовали одного молодого гота за то, что он назвал твоего отца оборотнем, и я выпросила себе его труп, вырезала у него еще теплое сердце и изжарила его для моего золотого, для моей куколки. Теперь тебя не возьмет отрава, и ты уже больше не будешь чувствовать глупого сострадания к людям". - Как глупо, папаша! Да разве до сих пор я пожалел кого-нибудь хоть раз? Ведь для меня нет большого удовольствия, как смотреть, когда кого-нибудь казнят. Когда учитель хвалит меня за верховую езду, я всегда прошу его, чтобы позволил мне в награду застрелить кого-нибудь из пленников, осужденных на расстреляние... Дай мне попить, папаша! Вина, а не твоей жидкой воды - вина! Сейчас давай мне вина! Нет, не желтого, а красного. Я хочу паннонского, или я заплачу. А от слез, говорит нянька, портятся мои прекрасные глаза. Так! Вот так глоток! И вино красное, как кровь... Но, папаша, когда я только сяду на твоем троне, тогда я буду пить только вино, а не воду! И каждый день велю убивать по молодому готу, теперь ведь я знаю, какие у них вкусные сердца.