- Они храбрые воины, господин. При том это в первый раз...
- Чтобы не было повторения. Германцы пусть пьют, но не мои гунны: мир принадлежит трезвым.
Хельхал молчал.
Аттила снова в раздумьи прошелся по зале и затем, остановившись возле друга, сказал: - Странно, старик, очень странно... Никогда еще этого со мной не случалось... Когда я вижу эту девушку, ее глаза, горящие смертельной ненавистью, в душу закрадывается что-то, чего я никогда не испытывал раньше. Какая страсть вспыхнула во мне, когда я ее только что увидел, как мне хотелось в ту минуту обнять ее... а в душе... в душе - страх!.. Нет, не страх! Это было бы смешно!.. Страха во мне не было даже и там, на Марне, в ту несчастную ночь... Вестготы перешли уже третий, последний ров пред моим лагерем. Он был до краев наполнен трупами моих гуннов. Я велел перед свой палаткой устроит из седел и деревянных щитов костер и облить его смолой, а сам взобрался на него с горящим факелом в руке, чтобы сгореть заживо, но не попасться в руки врагов. Холодная решимость сделала меня бесчувственным, я был совсем как живой мертвец. Но страха или ужаса, - о нет! - их не было... А эта германская девочка!.. Знаешь ли ты, нет, это не страх, это - робость, какую я, будучи мальчиком, ощущал перед святыней!.. Да, она похожа на богиню. Когда она со своим белоснежным лицом, с руками, закованными в золотые оковы, взглянула на меня своими чистыми глазами, холодная дрожь насквозь пронизала меня. - Аттила робко оглянулся вокруг и, наклонившись к Хельхалу, прошептал ему на ухо: - Слушай, старик, - но никому этого не рассказывай! - мне не хватает мужества... нет, бесчувственной дикости для встречи с этой германкой. Ты знаешь, я ничего не пью кроме воды... Но теперь, Хельхал, налей в золотую кружку, знаешь, которая взята в Аквилеи, налей в нее до верху самого крепкого гаццатинского вина и поставь ее в спальне...
- Нет, господин! Это вино совсем как огонь!
- Я говорю тебе: мне холодно от ее взгляда. Мне хотелось бы, я мог бы теперь влить огонь Везувия в мои жилы! Погоди же, белая богиня, ты ужасно поплатишься за все это. Я хочу... Иди, старик! Позаботься о вине! Потом приведи мне мою упрямую невесту. - И слушай, сними с нее цепи,
- Господин...
- Ну?
- Германка очень сильна. Пусть она будет в оковах, пока добровольно не отдастся тебе. Иначе...
- Ну вот, - засмеялся он, по привычке слегка поднимая руки и напрягая мускулы. - Да, слушай еще, Хельхал. Пусть никто не мешает мне наслаждаться вином и любовью! Пусть никто не стучит! Пусть никто не смеет входить, пока я сам завтра не отворю двери и не выйду сюда. Если придут какие-нибудь известия, устные или письменные, ты их выслушаешь или прочтешь...