- Да, я верю, - упорствовал Дагхар, - потому что я хочу верить. Сага не лжет! - Но для тебя я пел ее не охотно: мне не хотелось обижать тебя. Мне хотелось бы спеть ее другому в его дворце в присутствии всех его приближенных и гостей. Да, я охотно повторил бы ее для него! Ведь и ненависть воодушевляет и заставляет яснее звучать струны арфы.
- Но мне хотелось бы послушать, как ты поешь, когда тебя воодушевляет не ненависть, а любовь. Спой же мне, пожалуйста, песню любви. Ведь ты знаешь, что такое любовь, знаешь и то, что значит быть любимым.
- Ты прав, - с сияющим взором воскликнул королевич. - Для такой песни мне не нужно даже подготовки. Стоит только ей взглянуть на меня.
И сильно ударив по струнам, он запел песню в честь Ильдихо, дышавшую негой и страстью.
Окончив песню он с восторгом взглянул на невесту. Она отвернулась и покраснела, стыдливо потупив глаза. Быстро отбросил он арфу и хотел было схватить ее за руку, но она строгим движением руки остановила его...
Между тем Эллак поднял брошенную на траву арфу и, слегка дотрагиваясь до струн, запел про себя гуннскую песню. Спев песню, он повесил арфу на дерево.
Дагхар взял его за руку. - Печальна твоя песня, - сказал он, - но и прекрасна, хотя у нее и гуннский напев.
Ильдихо спокойно посмотрела на Эллака и медленно произнесла: Эллак, все, что есть в тебе доброго, благородного (при этих словах в отуманенных печалью темных глазах Эллака засветилась глубокая благодарность), что привело тебя сегодня сюда, чтобы предостеречь нас, помочь нам, это в тебе не гуннское, а готское. Никогда я не буду больше называть тебя гунном. Для меня ты - сын Амальгильды, а не Аттилы.
- Но ты ошибаешься, княжна. Ты не справедлива к моему отцу и повелителю. Ужасен он - это правда, но и велик, ведь он может быть даже добрым и благородным. Заметь, это говорит тот, которого он так глубоко ненавидит... Но пойдемте, не медлите долее. Садитесь на коней! Я поеду вместе с вами и проведу вас ближайшей дорогой.