- Цетег, более двадцати лет ты был моим отцом. Какие бы преступления ты не совершил, - не твоему сыну судить тебя. Будь ты еще более запятнан убийствами - мои слезы, мои молитвы очистят тебя.
Тотила с гневом отступил назад. Глаза Цетега блеснули торжеством.
- Но я не могу выносить мысли, - продолжал монах, - что все эти преступления ты совершил ради меня. Знай: никогда, никогда, если бы даже это меня и прельщало, - но меня прельщает терновый венец Голгофы, а не запятнанная кровью корона Рима, - я не мог бы принять наследства, над которым тяготеет такое проклятие. Я - твой, но будь же и ты сыном моего Бога, а не ада. Если ты действительно любишь меня, откажись от своих преступных планов, раскайся. И я вымолю тебе прощение у Бога.
- Что ты толкуешь о раскаянии, мальчик - мужчине, сын - отцу? Оставь мои дела в покое. Я сам отвечу за них.
- Нет, Цетег, я не могу следовать за тобою, пока ты не раскаешься. Раскайся, смирись, - не предо мною, понятно, а перед Господом.
- Ха, - засмеялся Цетег, - что ты с ребенком, что ли, говоришь? Все, что я сделал, знай, я готов снова сделать, если бы понадобилось.
- О Цетег, - в ужасе вскричал Юлий. - Не говори этого: есть Бог.
- Ну, оставим Бога в покое. Я не верю в него, - ответил Цетег. - Довольно слов. Иди же ко мне, Юлий, ты ведь - мой.
- Нет, - крестясь, ответил Юлий. - Я не твой, я принадлежу Богу.
- Ты мой сын! Я приказываю тебе следовать за мною! - вскричал Цетег.