И, однако, первый, кто говорит об этом – сам автор. Во вступлении Руставели пишет, что он воспевает царицу – солнце-Тамару.
Льва, что знает меч блестящий, щит и копий свист летящий,
Ту, чьи волосы – как чащи, чьи уста – рубин, Тамар, —
Этот лес кудрей агатный, и рубин тот ароматный
Я хвалою многократной вознесу в сияньи чар. [1]
Эти слова как будто обязывают автора; он должен так или иначе описать жизнь той воспеть которую он собирается. Однако содержание поэмы на первый взгляд показывает, что автор не выполнил своего обещания. Однако в этом же Вступлении он призывает всех послушать, как он будет излагать в стихах повесть о Тариеле. Надо ли отсюда сделать вывод, что в повести о Тариеле Шота воспевает Тамару и ее мужа? Мы должны верить автору, хотя он описывает не грузинскую жизнь и рисует не грузинских героев. Разве не мог он под видом вымышленных героев и вымышленной обстановки изобразить события из грузинской национальной жизни? Конечно, это представляет большие трудности. Сам автор восклицает в заключении: «Как мне воспеть все совершенное Давидом в этих иноземных рассказах о чужих государствах». Но если он поступает так, очевидно, он имеет для этого достаточно веские основания.
Однако дело не так просто. Боясь, как бы в его поэме действительно не увидели событий из грузинской жизни, ловко замаскированных им самим выдуманной обстановкой и вымышленными героями, Шота спешит уверить, что сюжет поэмы сочинен не им, а взят из какой-то иранской повести, переведенной на грузинский язык. Мало того; он называет даже лицо, поэта Саргиса Тмогвели, которому принадлежала иранская переводная повесть и который, якобы, хотел переложить ее на стихи, но не успел этого сделать. Руставели же лишь нашел эту повесть и изложил ее в стихах. Казалось, после этого отпадают всякие подозрения, что в поэме Руставели излагаются какие-то события из грузинской жизни. Тем более, что автор не довольствуется своими доводами. Он прибегает еще к авторитету самой Тамары и заявляет, что иранская повесть была известна царице, и она приказала изложить ее стихами.
Зачем же нужно автору заявлять об этом так настойчиво и при том во Вступлении? Ведь особенной заслуги в том, что произведение написано по приказу свыше, нет. Одновременно в том же Вступлении поэт спешит заявить, обращаясь к каким-то своим хулителям: «Знайте все, – я воспеваю ту [Тамару], которую воспел ранее. Этим я горжусь и не считаю, что я себя опозорил».
Что значат слова поэта о том, что он ранее воспел Тамару? Можно ли допустить, что он имеет в виду какое-то другое свое произведение, не дошедшее до нас? Некоторые так и об'ясняют эти слова. Но это неправильно. Руставели дал к своей поэме не только Вступление, но и Заключение. Последнее начинается так: «Исполнилось это сказание [поэма] точно сон ночной». Поэт пишет не «окончилось», а «исполнилось». В этом свой большой смысл. Окончиться могло иранское сказание, повествование, которое он излагал, исполниться могли те происходившие в Грузии события, которые под вымышленной обстановкой и вымышленными героями он рисовал в своей поэме.
Заключение, очевидно, писалось спустя некоторое время после окончания поэмы, когда события, в ней предсказанные, сбылись. Содержанием ее, как пишет сам автор, послужили дела, совершенные Давидом. Значит, указание поэта, что он ранее воспел Тамару, относятся не к какому-либо другому произведению, а именно к «Вепхис ткаосани». Но как же понять его слова, что он воспевает ту, которую воспевал ранее? Разгадка заключается в том, что поэт написал свое Вступление после того, как была написана поэма, и после того, как он написал Заключение. Во Вступлении он прямо называет свою героиню по имени и воспевает ее красоту и изящество, в самой же поэме воспевание происходит в образах вымышленных героев.