И тележка отца Павладия запрыгала по кочковатой дорожке.
Пришел вечер. Заря разыгралась с невиданною роскошью. К байраку за водой сошлись и съехались для утреннего запаса гребцы и косари. Толпы разошлись по пригоркам; взялись за руки, стали песни петь. Девки стали в «хрещика», в «коршуна» играть, разбегаясь с звонкими песнями и с веселым хохотом. Дукаты блещут, ленты развеваются. Явилась и скрипка откуда-то. Пляс поднялся. Парни долго пока стояли в стороне, посмеиваясь и, по обычаю, громко хвастая разными разностями. Одни пасли тут же лошадей, сопровождающих всегда косарские партии, другие играли в карты, третьи в орлянку.
— У меня, братцы, семь целковых есть!
— Овва! Уж и семь; а у меня двадцать дома зарыто.
— Брешешь!
— Ей-богу!
— А по мне так три молодицы в Ростове убиваются… да я не жалаю!
Взрыв хохота.
— То, может, три свиньи, а не три молодицы! — кричат девки.
Хохот усиливается.