Въ публичной библіотекѣ, въ Петербургѣ, находится рукопись Сковороды: " Книжечка Плутархова о спокойствіи души". Здѣсь приложено письмо Сковороды: "Высокомилостивому Государю, Якову Михайловичу Донцу-Захаржевскому", отъ 1790 года, апрѣля 13. Въ началѣ онъ говоритъ: "Пріимите милостиво отъ человѣка, осыпаннаго вашими милостями и ласками, маленькій сей, аки лепту, дарикъ; уклонившись къ Плутарху, перевелъ я книжчонку его".
Г. Ковалѣнскій такъ описываетъ свое послѣднее свиданіе со Сковородой.
"Удрученъ, изможденъ, истощенъ волненіями свѣта, обратился я въ себя самого, собралъ я разсѣянныя по свѣту мысли въ малый кругъ желаній и, заключи оныя въ природное свое добродушіе, прибылъ изъ столицы въ деревню, надѣясь тамо найти брегъ и пристань житейскому своему обуреванію. Хотя свѣтъ и тамъ исказилъ все и я въ глубокомъ уединеніи остался одинъ, безъ семейства, безъ друзей, безъ знакомыхъ, въ печаляхъ, безъ всякаго участія, совѣта, помощи и соболѣзнованія,-- но былъ, наконецъ, утѣшенъ. Сковорода, семидесяти-трехъ-лѣтній, по девятнадцати-лѣтнемъ несвиданіи, одержимъ болѣзнями старости, несмотря на дальность пути, на чрезвычайно ненастливую погоду и на всегдашнее отвращеніе къ краю сему, пріѣхалъ въ деревню къ другу своему, село Хотетово, въ двадцати-пяти верстахъ отъ Орла, раздѣлить съ нимъ ничтожество его." Это было, значитъ, въ годъ смерти Сковороды, въ 1791 ходу.-- "Сковорода привезъ къ нему свои сочиненія, изъ которыхъ многія приписалъ (посвятила,) ему. Читывалъ оныя самъ съ нимъ ежедневно и, между чтеніемъ, занималъ его разсужденіями и правилами, каковыхъ ожидать должно отъ человѣка, искавшаго истины во всю жизнь не умствованіемъ, по дѣломъ, и возлюбившаго добродѣтель ради собственной красоты ея". Они толковали о сектахъ. "Я не знаю мартинистовъ", говоритъ Сковорода. "Но всякая секта пахнетъ собственностію! А гдѣ собственность, тутъ нѣтъ главной цѣли или главной мудрости". Доходя до толковъ о "философскомъ камнѣ" и о "содѣланіи состава для продленія человѣческой жизни до нѣсколькихъ тысячъ лѣтъ", Сковорода говорилъ: "Это остатки Египетскаго плотолюбія, которое, не могши продлить жизни тѣлесной, нашло способъ продолжать существованіе труповъ, мумій. Сія секта, мѣряя жизнь аршиномъ лѣтъ, а не дѣлъ, несообразна тѣмъ правиламъ мудраго, о которомъ пишется: " поживъ въ малѣ, исполнъ лѣта долги".
Иногда, говоритъ Ковалѣнскій, разговоръ Сковороды касался смерти. "Страхъ смерти", замѣчалъ онъ: "нападаетъ на человѣка всего сильнѣе въ старости его. Потребно благовременно заготовить себя вооруженіемъ противу врага сего не умствованіями, но мирнымъ расположеніемъ воли своей. Такой душевный миръ пріуготовляется издали, тихо, въ тайнѣ сердца ростетъ и усиливается чувствомъ сдѣланнаго добра. Это чувство вѣнецъ жизни". И, наконецъ, говорилъ: "Другъ мой! величайшее наказаніе за зло есть сдѣлать зло, какъ и величайшее воздаяніе за добро есть дѣлать добро!"
Услыша въ окружности о прибытіи Сковороды къ другу своему, "многіе желали видѣть его, и для того нѣкоторые пріѣхали туда. Изъ начальства правленія окружнаго, губернскій прокуроръ, молодой человѣкъ, подошелъ къ нему и привѣтственно сказалъ: -- Григорій Саввичъ! прошу любить меня!-- "Могу ли любить васъ, отвѣчалъ Сковорода: я еще не знаю васъ!" -- Другой изъ числа таковыхъ же, директоръ экономіи, желая свести съ нимъ знакомство, говорилъ ему: я давно знаю васъ по сочиненіямъ вашимъ; прошу доставить мнѣ и личное знакомство ваше. Сковорода спросилъ: какъ зовутъ васъ?-- Я называюсь такъ-то!-- Сковорода, остановись и подумавъ, отвѣтилъ: "имя ваше не скоро ложится на мое сердце!"
Простота жизни, замѣчаетъ Ковалѣнскій, высокость познаній и долголѣтній подвигъ Сковороды "въ любомудріи опытномъ" раздиралъ ризу "высокомудрствующихъ". Они отъ зависти говорили: "Жаль, что Сковорода ходитъ около истины и не находитъ ея!" Въ это же время онъ "увѣнчеваемъ былъ уже знаменами истины".
Вотъ послѣднія строки Ковалѣнскаго.
"Старость, осеннее время, безпрерывно мокрая погода умножали разстройку въ здоровьѣ его, усилили кашель и разслабленіе. Онъ, проживая у друга своего около трехъ недѣль, проситъ отпуститъ его въ любимую имъ Украйну, гдѣ онъ жилъ до того и желалъ умереть, что и сбылось. Другъ упрашивалъ его остаться у него зиму провести и вѣкъ свой скончать, современемъ, у него въ домѣ. Сковорода отвѣтилъ, что духъ его велитъ ему ѣхать, и другъ отправилъ его немедленно.-- Напутствуя его всѣмъ потребнымъ, давъ ему полную волю, по нраву его, выбрать, какъ и куда, съ кѣмъ и въ чемъ хочетъ онъ ѣхать, предоставилъ ему для дороги нужный запасъ, говоря: возьмите сіе; можетъ быть, въ пути болѣзнь усилится и заставитъ остановиться, то нужно будетъ заплатить!-- Ахъ, другъ мой! сказалъ онъ: неужели я не пріобрѣлъ еще довѣрія къ Богу; Промыслъ его вѣрно печется о насъ и даетъ все потребное за благовременность!-- Другъ его не безпокоилъ уже съ своимъ приношеніемъ.-- 1794 года, августа 26, отправился онъ въ путь изъ Хотетова въ Украйну. При разставаніи, обнимая друга, Сковорода сказалъ: можетъ быть, больше уже не увижу тебя! Прости! помни всегда, во всѣхъ приключеніяхъ твоихъ въ жизни то, что мы часто говорили:-- свѣтъ и тьма, глава и хвостъ, добро и зло, вѣчность и время"... Пріѣхавши въ Курскъ, присталъ онъ къ тамошнему архимандриту Амвросію, мужу благочестивому. Проживая нѣсколько тутъ, ради безпрерывныхъ дождей, и улуча вёдро, отправился онъ далѣе, но не туда, куда намѣревался. Въ концѣ пути, онъ почувствовалъ побужденіе ѣхать въ то мѣсто, откуда поѣхалъ къ другу, хотя совершенно не былъ расположенъ. Это была слобода Ивановка, помѣщика Ковалевскаго. Болѣзни,-- старостью, погодою, усталостью отъ пути,-- приближали его къ концу его. Прожнвя тутъ больше мѣсяца, всегда почти на ногахъ еще, часто говорилъ онъ съ благодушіемъ: "духъ бодръ, но тѣло немощно". Далѣе Ковалѣнскій замѣчаетъ, что предъ смертію онъ было отказался совершать нѣкоторые обряды, положенные церковью, но потомъ, "представляя себѣ совѣсть слабыхъ", исполнилъ все по уставу и скончался октября 29, по утру на разсвѣтѣ, 1794 года.
Подобное же рѣзкое уклоненіе отъ общепринятыхъ обрядовъ, при всемъ своемъ благочестіи, Сковорода оказывалъ и въ другихъ случаяхъ. K. С. Аксаковъ передалъ мнѣ слѣдующее преданіе о Сковородѣ. Однажды, въ церкви, въ ту минуту, какъ священникъ, выйдя изъ алтаря съ дарами, произнесъ: "Со страхомъ Божіимъ и вѣрою приступите", Сковорода отдѣлился отъ толпы и подошелъ къ священнику. Послѣдній, зная причудливый нравъ Сковороды и боясь пріобщить нераскаявшагося, спросилъ его: "Знаешь ли ты, какой великій грѣхъ ты можешь совершить, не приготовившись? И готовъ ли ты къ сему великому таинству?" -- "Знаю и готовъ!" -- отвѣчалъ суровый отшельникъ, и духовникъ, вѣря его непреложнымъ словамъ, пріобщилъ его охотно.
Здѣсь я пополню очеркъ послѣднихъ минутъ Сковороды слѣдующими любопытными строками изъ статьи г. Срезневскаго: "Отрывки изъ записокъ о старцѣ Григоріѣ Сковородѣ" ("Утреп. Звѣзда* 1833 г.): "Въ деревнѣ у помѣщика К--го (Ковалевскаго), небольшая "кимнатка", окнами въ садъ, отдѣльная, уютная, была его послѣднимъ жилищемъ. Впрочемъ, онъ бывалъ въ пей очень рѣдко; обыкновенно или бесѣдовалъ съ хозяиномъ, также старикомъ, добрымъ, благочестивымъ, или ходилъ по саду и по полямъ. Сковорода до смерти, не переставалъ любить жизнь уединенную и бродячую.-- Былъ прекрасный день. Къ помѣщику собралось много сосѣдей погулять и повеселиться. Послушать Сковороду было также въ предметѣ. Его всѣ любили слушать. За обѣдомъ Сковорода былъ необыкновенно веселъ и разговорчивъ, даже шутилъ, разсказывалъ про свое былое, про свои странствія, испытанія. Изъ-за обѣда встали, будучи всѣ обворожены его краснорѣчіемъ. Сковорода скрылся. Онъ пошелъ въ садъ. Долго ходилъ онъ по излучистымъ тропинкамъ, рвалъ плоды и раздавалъ ихъ работавшимъ мальчикамъ. Такъ прошелъ день. Подъ вечеръ хозяинъ самъ пошелъ искать Сковороду и нашелъ подъ развѣсистой липой. Солнце уже заходило; послѣдніе лучи его пробивались сквозь чащу листьевъ. Сковорода, съ заступомъ въ рукѣ, рылъ яму -- узкую длинную могилу.-- "Что это, другъ Григорій, чѣмъ это ты занятъ?" сказалъ хозяинъ, подошедши къ старцу.-- "Пора, другъ, кончить странствіе!" -- отвѣтилъ Сковорода: -- "и такъ всѣ волосы слетѣли съ бѣдной головы отъ истязаній! пора успокоиться!" -- "И, братъ, пустое! Полно шутить! Пойдемъ!" -- "Иду! но я буду просить тебя прежде, мой благодѣтель, пусть здѣсь будетъ моя послѣдняя могила"... И пошли въ домъ. Сковорода не долго въ немъ остался. Онъ пошелъ въ "кимнатку", перемѣнилъ бѣлье, помолился Богу и, подложивши подъ голову свитки своихъ сочиненій и сѣрую "свитку",-- легъ, сложивши на-крестъ руки. Долго его ждали къ ужину. Сковорода не явился. На другой день утромъ къ чаю тоже, къ обѣду тоже. Это изумило хозяина. Онъ рѣшился войти въ его комнату, чтобъ разбудить его; но Сковорода лежалъ уже холодный, окостенѣлый".