Г. Срезневскій говоритъ о его характерѣ ("Утренняя Звѣзда", 1834 г., кн. I): "Уваженіе къ Сковородѣ простиралось до того, что почитали за особенное благословеніе Божіе дому тому, въ которомъ поселился онъ хоть на нѣсколько дней. Онъ могъ бы составить себѣ подарками порядочное состояніе. Но, что ему ни предлагали, сколько ни просили, онъ всегда отказывался, говоря: "дайте неимущему!" и самъ довольствовался только сѣрой свитой. Эта сѣрая свита, чоботы про запасъ и нѣсколько свитковъ сочиненій,-- вотъ въ чемъ состояло все его имущество. Задумавши странствовать или переселиться въ другой домъ, онъ складывалъ въ мѣшокъ эту жалкую свою худобу и, перекинувши его черезъ плечо, отправлялся въ путь съ двумя неразлучными: палкой-журавлемъ и флейтой {По словамъ Хиждеу, въ статьѣ "Три пѣсни Сковороды -- пѣсни Сковороды малороссійскіе слѣпцы поютъ подъ именемъ "Сковородинскихъ веснянокъ". }. И то, и другое было собственнаго его рукодѣлья".-- Въ тѣхъ же "запискахъ о старцѣ Григоріѣ Сковородѣ" г. Срезневскій говоритъ (стр. 68--71): "Сковорода отъ природы былъ добръ, имѣлъ сердце чувствительное. Но, росшій сиротою, онъ долженъ былъ привыкнуть по-неволѣ къ состоянію одиночества, и сердце его должно было подпасть подъ иго меланхоліи и загрубѣть, и судьба наконецъ взяла свое: съ лѣтами созрѣло въ немъ это ледяное чувство отчужденія отъ людей и свѣта. Умъ Сковороды шелъ тою же дорогой: сначала добрый, игривый, онъ мало-по-малу тяжелѣлъ, дѣлался своенравнѣе, независимѣе, дичалъ все болѣе и, наконецъ, погрузился въ бездну мистицизма. Притомъ вспомнимъ время, когда жилъ Сковорода: мистики или квіетисты разыгрывались тогда повсюду въ Германіи. Сковорода побывалъ въ этой странѣ и навсегда сохранилъ предпочтеніе къ ней передъ всѣми прочими, исключая родины своей. Легко понять, отчего Сковорода заслуживалъ часто имя чудака, если даже и не юродиваго. Съ сердцемъ охладѣлымъ, съ умомъ, подавленнымъ мистицизмомъ, вѣчно пасмурный, вѣчно одинокій, себялюбивый, гордый, въ простомъ крестьянскомъ платьѣ, съ причудами,-- Сковорода могъ по справедливости заслужить это названіе. Сковорода жилъ самъ собою, удаляясь отъ людей и изучая ихъ, какъ изучаетъ естествоиспытатель хищныхъ звѣрей. Этотъ духъ сатиризма -- самая разительная черта его характера.-- Вотъ что говоритъ Сковорода самъ о своей жизни: "что жизнь? То сонъ Турка, упоеннаго опіумомъ,-- сонъ страшный: и голова болитъ отъ него, сердце стынетъ. Что жизнь? То странствіе. Прокладываю и себѣ дорогу, не зная, куда идти, зачѣмъ идти. И всегда блуждаю между несчастными степями, колючими кустарниками, горными утесами,-- а буря надъ головою, и негдѣ укрыться отъ нея. Но -- бодрствуй!"...-- Впрочемъ, Сковорода не искалъ ни славы, ни уваженія. Онъ жилъ самъ собою. Онъ не могъ равнодушно сносить, чтобъ унижали его мысли. Любилъ иногда похвастаться своими познаніями, особенно въ языкахъ. Кромѣ славянскаго церковнаго, русскаго и украинскаго, онъ зналъ нѣмецкій, греческій и латинскій и на всѣхъ прекрасно говорилъ и писалъ. Сказавъ, что Сковорода вообще отличался особенною умѣренностью, какъ въ пищѣ, такъ и въ питіи, что онъ былъ настоящій постникъ, и "по сказанію всѣхъ, знавшихъ лично его, почти вовсе не употреблялъ горячихъ напитковъ" -- г. Срезневскій старается защитить Сковороду противъ замѣчаній къ статьѣ Гессъ-де-Кальве издателей "Украинскаго Вѣстника", гдѣ указывается на письмо Сковороды, нриложенное къ статьѣ "Вѣстника". Письмо писано къ харьковскому купцу Урюпину, изъ Бурлука, отъ 1790 года, 2 іюля; въ концѣ посланія "старецъ Григорій Варсава Сковорода" выражается такъ: "Пришлите мнѣ ножикъ съ печаткою. Великою печатью не кстати и не люблю моихъ писемъ печатать. Люблю печататься еленемъ. Уворовано моего еленя тогда, когда я у васъ въ Харьковѣ пировалъ и буянилъ. Достойно!-- Боченочки оба отсылаются, вашъ и Дубровина; и сей двоицѣ отдайте отъ меня низенькій поклонъ и господину Прокопію Семеновичу". Къ словамъ г. Срезневскаго, въ статьѣ "Утренней Звѣзды", сдѣлалъ примѣчаніе Квитка-Основьяненко, подписавшись буквами: Г. Ѳ. К -- а. Онъ рѣшаетъ вопросъ такъ: "хотя Сковорода и не былъ пьяница, но не былъ и врагъ существовавшему въ его время здѣсь обыкновенію, въ дружескихъ и пріятельскихъ собраніяхъ поддерживать и одушевлять бесѣды употребленіемъ не вина, котораго въ то время здѣсь, кромѣ крымскихъ и волошскихъ, и слыхомъ не было слышно, а разнаго рода наливокъ въ домахъ пріятельскихъ".
Г. Срезневскій сохраняетъ еще одну черту изъ жизни и нрава Сковороды, которую должно упомянуть прежде, нежели я перейду къ дальнѣйшему развитію разсказа Ковалѣнскаго.
Въ "Московскомъ Наблюдателѣ" 1836 г., ч. VI, г. Срезневскій помѣстилъ повѣсть "Майоръ-майоръ", гдѣ разсказываетъ, какъ судьба испытала было Сковороду въ сердечныхъ стремленіяхъ его, какъ онъ чуть было не женился, и остался все-таки холостякомъ. Среди вымысла разговоровъ и обыкновенныхъ повѣствовательныхъ отступленій, авторъ сберегаетъ любопытныя черты, взятыя имъ изъ преданій старожиловъ, знавшихъ Сковороду. Послѣ того, какъ Сковорода "съ восторгомъ надѣлъ стихарь дьячка грекороссійской церкви въ Офенѣ, только для того, чтобъ убѣжать изъ Офена и, пространствовавъ на свободѣ по Европѣ", бѣглымъ дьячкомъ исходилъ онъ Венгрію, Австрію, сѣверную Италію и Грецію; странствовалъ потомъ по Украйнѣ и "въ 1765 г. зашелъ въ наши Валковскіе хутора ". Значитъ, ему было тогда уже сорокъ три года. Свернувъ съ какой-то тропинки на проселокъ, а изъ проселка на огороды, онъ наткнулся на садикъ, близъ пасѣки, гдѣ видитъ дѣвушку, распѣвавшую пѣсни. Онъ знакомится съ отцомъ ея, оригинальнымъ хуторяниномъ, носившимъ прозвище "Майоръ", часто бесѣдуетъ съ нимъ, учитъ его дочку; дочка заболѣваетъ горячкой, онъ ее лѣчитъ. Тутъ дочка Маойра и Сковорода влюбляются другъ въ друга. Сковорода, по словамъ біографовъ, "вовсе несклонный къ женскому полу", увлекается сильнѣе; его помолвили, ставятъ подъ вѣнецъ. Но тутъ преданіе, въ разсказѣ г. Срезневскаго, сберегаетъ любопытную черту. Природа чудака беретъ верхъ -- и онъ убѣгаетъ изъ церкви изъ-подъ вѣнца... Или Сковорода объ этомъ не разсказывалъ своему другу, Ковалѣнскому, или Ковалѣнскій умолчалъ объ этомъ изъ деликатности: только въ его разсказѣ этого эпизода не находится.
Продолжаю записки Ковалѣнскаго.
Полюбя Тевяшева, воронежскаго помѣщика, Сковорода жилъ у него въ деревнѣ и написалъ тутъ сочиненіе: "Икона Алкивіадская" {По случаю жизни Сковороды въ Воронежской губерніи уцѣлѣло нѣсколько строкъ въ " Москвитянинѣ 1849 г., XXIV ч., подъ именемъ " Анекдотъ о Г. О. Сковородѣ. Свиданіе Сковороды съ епископомъ Тихономъ III въ Острогожскѣ ". Подпись: "Сообщено Н. Б. Баталинымъ изъ Воронежа". Это извѣстіе начинается словами: "Нѣкогда Г. С. Сковорода жилъ въ Острогожскѣ". Въ это время епископу разсказывали о немъ, какъ о дивѣ. Епископъ, между прочимъ, въ разговорѣ съ нимъ, спросилъ: "Почему не ходите никогда въ церковь?" -- "Если вамъ угодно, я завтра же пойду".-- И онъ кротко повиновался желанію епископа.}. Потомъ онъ имѣлъ пребываніе въ Бурлукахъ, у Захаржевскаго, гдѣ помѣстье отличалось красивымъ видомъ. Жилъ также у Щербинина, въ селѣ Бабаяхъ, въ монастыряхъ Старо-Харьковскомъ, Харьковскомъ училищномъ, Ахтырскомъ, Сумскомъ, Святогорскомъ, Сеннянскомъ, у своего друга, Ковалѣнскаго, въ селѣ Хатетовѣ, близъ Орла, и въ селѣ Ивановкѣ, у Ковалѣнскаго, гдѣ потомъ и скончался. "Иногда жилъ онъ у кого-либо", замѣчаетъ Ковалѣнскій, "совершенно не любя пороковъ своихъ хозяевъ, но для того только, дабы черезъ продолженіе времени, обращаясь съ ними, бесѣдуя, нечувствительно привлечь ихъ въ познаніе себя, въ любовь къ истинѣ и въ отвращеніе отъ зла ".-- "Впрочемъ, во всѣхъ мѣстахъ, гдѣ онъ жилъ, онъ избиралъ всегда уединенный уголъ, жилъ просто, одинъ, безъ услуги.-- Харьковъ любилъ онъ и часто посѣщалъ его. Новый начальникъ тамошній, услыша о немъ, желалъ видѣть его". Губернаторъ съ перваго же знакомства спросилъ, о чемъ учитъ его любимая книга, "книга изъ книгъ", священная Библія? Сковорода отвѣтилъ: "Поваренныя книги ваши учатъ, какъ удовольствовать желудокъ; псовыя -- какъ звѣрей ловить; модныя -- какъ наряжаться; а она учитъ, какъ облагородствовать человѣческое сердце". Тутъ онъ толковалъ и спорилъ съ учеными, говорилъ о философіи. И во всѣхъ его рѣчахъ была одна завѣтная цѣль: побужденіе людей къ жизни духа, къ благородству сердца и "къ свѣтлости мыслей, яко главѣ всего". Изъ Харькова онъ надолго отправился въ Бусинку, къ Сошальскимъ, въ "любимое свое пустыножительство". Онъ былъ счастливъ по-своему и повторялъ завѣтную свою поговорку: "благодареніе всеблаженному Богу, что нужное сдѣлалъ нетруднымъ, а трудное ненужнымъ!" -- Усталый, говоритъ Ковалѣнскій, приходилъ онъ къ нрестарѣлому пчелннцу, недалеко жившему на пасѣкѣ, "бралъ съ собою въ сотоварищество любимаго пса своего, и трое, составя общество, раздѣляли они между собою свечерю". "Можно жизнь его было назвать жизнью; не таково было тогда состояніе друга его!" -- заключаетъ Ковалѣнскій и переходитъ къ описанію собственнаго положенія, когда онъ почти на двадцать лѣтъ разстался съ Сковородою и, увлеченный вихремъ свѣта и столичной жизни, свидѣлся съ нимъ опять уже въ годъ смерти бывшаго своего учителя. Здѣсь и я на время разстанусь съ разсказомъ Ковалѣнскаго и пополню его слова изъ другихъ источниковъ о Сковородѣ, а именно нѣсколькими анекдотами о странствующемъ философѣ, записанными харьковскими старожилами, безъ означенія времени.
По словамъ Ѳ. Н. Глинки, Екатерина II знала о Сковородѣ, дивилась его жизни, уважала его славу и однажды, чрезъ Потемкина, послала ему приглашеніе изъ Украйны переселиться въ столицу. Посланный гонецъ отъ Потемкина, съ юга Малороссіи, засталъ Сковороду съ флейтою, на закраинѣ дороги, близъ которой ходила овца хозяина, пріютившаго на время философа. Сковорода, выслушавъ приглашеніе, отвѣтилъ: "скажите матушкѣ-царицѣ, что я не покину родины...
Мнѣ моя свирѣль и овца
Дороже царскаго вѣнца!"
Въ "Украинскомъ Вѣстникѣ" (1817 г., кн. IV) сохранили о Сковородѣ нѣсколько любопытныхъ чертъ Гессъ-де-Кальве и Иванъ Вернетъ.
Гессъ-де-Кальве говоритъ: "Чтобы дать понятіе объ остроуміи и скромности Сковороды, приведу два случая.-- При странномъ поведеніи его, неудивительно, что нѣкоторые забавники шутили надъ нимъ. Г**, умный и ученый человѣкъ, но атеистъ и сатирикъ (онъ былъ воспитанъ по-французски), хотѣлъ однажды осмѣять его. "Жаль,-- говорилъ онъ,-- что ты, обучившись такъ хорошо, живешь какъ сумасшедшій, безъ цѣли и пользы для отечества!" -- "Ваша правда,-- отвѣчалъ философъ:-- я до сихъ поръ еще не сдѣлалъ пользы; но надобно сказать -- и никакого вреда! Но вы, сударь, безбожіемъ вашимъ уже много сдѣлали зла. Человѣкъ безъ вѣры есть ядовитое насѣкомое въ природѣ. Но байбакъ (сусликъ), живя уединенно подъ землею, временемъ, съ своего бугорка, смотря на прекрасную натуру, отъ радости свищетъ и притомъ никого не колетъ!" Г** проглотилъ пилюлю; однако, она не подѣйствовала: онъ остался, какъ и былъ, безбожникомъ до послѣдняго издыханія".-- "Другой анекдотъ,-- говоритъ Гессъ-де-Кальве:-- показываетъ скромность Сковороды.-- Многіе желали познакомиться съ нимъ. Иные, будучи водимы благороднымъ чувствомъ, а другіе, чтобы надъ нимъ почудиться, какъ надъ рѣдкимъ человѣкомъ, полагая, что философъ есть родъ орангутанговъ, которыхъ показываютъ за деньги.-- Въ Таганрогѣ жилъ Г. И. Ковалѣнскій, воспитанникъ Сковороды (это, вѣроятно, братъ Ковалѣнскаго, автора записокъ о Сковородѣ). Чтобы навѣстить его, пустился нашъ мудрецъ въ дорогу, на которой, какъ онъ самъ говорилъ, помѣшкалъ, болѣе года. Когда же онъ прибылъ въ Таганрогъ, то ученикъ его созвалъ множество гостей, между которыми были весьма знатные люди, хотѣвшіе познакомиться съ Сковородою. Но сей, будучи врагъ пышности и многолюдства, лишь только примѣтилъ, что такая толпа милостивцевъ собралась единственно по случаю его прибытія туда, тотчасъ ушелъ изъ комнаты, и, къ общей досадѣ, никто не могъ его найти. Онъ спрятался въ сарай, гдѣ до тѣхъ поръ лежалъ въ закрытой кибиткѣ, пока въ домѣ стало тихо". Гессъ-де-Кальве заключаетъ свои воспоминанія словами: "Вотъ нѣсколько довольно странныхъ его изреченій: "Старайся манить собаку, но палки изъ рукъ не выпускай".-- "Курица кудахчетъ на одномъ мѣстѣ, а яйца кладетъ на другомъ".-- "Рыба начинаетъ отъ головы портиться".