— Проповеди-с Массильона? — произнес Ушаков, отирая окоченелые руки и присматриваясь к книге знаменитых «Sermons»[8], лежащих у отца Петра на столе. — Изволите хорошо знать по-французски?
— Маракую, — ответил священник, мысля: «Что ему в самом деле до меня и в такой поздний час?»
— Вероятно, батюшка, изволите знать и по-немецки? — спросил Ушаков. — А кстати, может быть, и по-итальянски?
— По-немецки тоже обучался; итальянский же близок к латинскому.
— Следовательно, — продолжал гость, — хоть несколько и говорите на этих языках?
«Вот явился прецептор, экзаменовать!» — подумал священник.
— Могу-с, — ответил он.
— Странны, не правда ли, отец Петр, такие вопросы, особенно ночью? — произнес гость. — Ведь согласитесь, странны?
— Да, таки, поздненько, — ответил, зевнув и смотря на него, священник.
Ушаков переложил ногу на ногу, вскинул глаза на стену, увидел в рамке за стеклом портрет опального архиерея, Арсения Мацеевича, и подумал: «Вот что! Сочувственник этому вралю… надо быть настойчивее, резче!»