– Хохлёнок сдурел! – говорили товарищи.
И точно: Мирович стал раздражителен, мрачен, ушёл в глубь себя. Бавыкина собиралась не раз вызвать на голову завертевшегося своего любимца громы и молнии со стороны Разумовского. Но всесильный граф давно забыл и думать о юноше, который когда-то пел кант и плясал «журавля» в его саду, хотя при встречах с ним обыкновенно шутил:
– Виньеты славно чертишь, и херувимов, и гербы… А постой, одначе, постой! Хочешь, куконочка, вареников? И когда на волах до дому?
Днём, повидав украдкой Пчёлкину, Мирович вписывал в свой дневник стансы к милой.
Лишён любовных разговоров,
Я вижу тень твою с собой…
И, ах! твоих не зрю хоть взоров,
Но мысль всегда, везде с тобой…
Вечером в корпусном дортуаре или в душном служительском чулане он резался с богатыми из товарищей в ля-муш и в фараон. Жажда выиграть, разбогатеть тянула его к себе, и он, к собственному удивлению, выигрывал. Сперва серебро, а потом и золото завелись у кадета. Нередко полные карманы рублёвиков таскал он к Настасье Филатовне.
– Откуда берёшь, пострел? – допрашивала она.