(ИЗЪ СЕМЕЙНОЙ СТАРИНЫ).

Прабабушка моя Анна Петровна въ молодости была фрейлиной императрицы Екатерины Великой и умерла на восьмидесятомъ году жизни, болѣе пятидесяти лѣтъ безвыѣздно проведя въ родовомъ, степномъ селѣ мужа на Донцѣ. Она была небольшаго роста, съ нѣжнымъ, бѣлымъ, въ тонкихъ морщинкахъ, какъ у эрмитажной старушки Дённера, лицомъ, и съ большими карими, грустно-ласковыми глазами. Въ молодости она играла на клавесинѣ, была первою въ придворныхъ веселостяхъ прошлаго вѣка и, любя цвѣты, зачитывалась романовъ Жанлисъ и повѣстей Мармонтеля. Въ зрѣлыхъ же лѣтахъ, перевезенная въ деревню мужа, она была строгою хозяйкой и постоянно носила черное платье съ небольшимъ шлейфомъ, а подъ чепчикомъ, изъ собственныхъ сѣдыхъ косъ, на гребенкѣ высокій шиньйонъ, который крестьяне двадцатыхъ годовъ считали колтуномъ. Въ годы силы и здоровья, распутывая дѣла мужа, она съ черешневою тростью выѣзжала въ поле, на длинныхъ самодѣлковыхъ дрожкахъ, шумѣла на работниковъ, вела приходорасходныя книги, щепила деревья, рылась въ грядкахъ сада, и еще не задолго до смерти, весною и лѣтомъ, чуть не каждую недѣлю ходила пѣшкомъ версты за двѣ отъ деревенской усадьбы, въ лѣсъ, къ ключу превосходной родниковой воды, чопорно провожаемая двумя гайдуками изъ дворовой челяди, одѣтыми въ простыя, сѣрыя свиты и съ палками въ рукахъ. "Это мои камеръ-пажи!" шутила подвижная не по лѣтамъ старушка, съ пришпиленнымъ шлейфомъ, пробираясь полями къ роднику, черпала серебрянымъ стаканчикомъ воды, отдыхала у картиннаго взгорья, поросшаго ракитами, надъ озеромъ, гдѣ бабы, громко горланя пѣсни, бѣлили холсты, и на возвратномъ пути успѣвала еще нарвать пучки лѣсныхъ и полевыхъ цвѣтовъ, голубыхъ пролѣсковъ, то-есть подснѣжниковъ, тюльпановъ и дикорастущаго алаго горошка. Подъ конецъ дней, теряя болѣе и болѣе силы, прабабушка Анна Петровна рѣдко уже покидала опочивальню во флигелѣ, рядомъ съ большимъ домомъ сына. Здѣсь, среди цвѣтовъ и клѣтокъ съ дроздами, да желтощекими жаворонками, прабабушка постоянно сидѣла на постели, въ бѣлоснѣжномъ высокомъ чепцѣ, всѣмъ и каждому ласково и привѣтливо улыбаясь. Сюда, къ утреннему кофею и къ цѣлованію прабабушкиныхъ ручекъ, вымытыхъ въ той же ключевой водѣ, по докладу сѣдаго парикмахера Гаврюшки, носившаго на босу ногу башмаки и въ нихъ для прохлады соломенныя стельки, являлась вся огромная, давно угасшая семья: сынъ ея Иванушка, то-есть мой шестидесятилѣтній дѣдушка, Иванъ Яковлевичъ, памятный въ семействѣ тѣмъ что чинъ прапорщика гвардіи одъ получилъ еще въ колыбели и далѣе этого чина по службѣ не шелъ, потому что никогда не покидалъ деревни и тихо здѣсь состарѣлся, среди хозяйства, псарни и втихомолку волокитства за сельскими красавицами. За нимъ шли внуки, то-есть мой отецъ, дяди, тётки и вся остальная мелюзга правнучекъ и правнуковъ. Старушка всѣмъ кланялась, по тогдашнему придворному обычаю, полукругомъ, какъ будто многимъ, потирая руки и приговаривая: "Всѣ ли вы въ добромъ здоровьи?" Поздоровавшись съ матерью, дѣдушка молча отходилъ въ сторону и, задумчиво потирая хохолокъ сѣдыхъ волосъ, пришпиленныхъ особою гребеночкой на лысомъ лбу, со вздохомъ садился къ окошку. О чемъ вздыхалъ Иванушка? Болѣе, вѣроятно, отъ скуки. Также молча, съ реверансами, садились по стульямъ, вдоль стѣнъ опочивальни, и остальные; слушали комплименты старушки, отвѣчали на ея вопросы, пили кофей и, дѣлая новые реверансы, также церемонно расходились по своимъ аппартаментамъ и угламъ. Казалось, вотъ рай земной; а дѣла, между тѣмъ, были здѣсь очень плохи. Иванушка, тихо вздыхавшій въ присутствіи матери, на сторонѣ любилъ покомпанствовать. Продастъ хлѣбъ, либо шерсть, и сейчасъ балъ. Отпросившись у матушки-сударыни въ отъѣзжія поля, онъ исчезалъ иногда по мѣсяцамъ. Вслѣдъ за нимъ, съ охоты наваливали ближніе и дальніе знакомцы. Экипажи наполняли дворъ. Окна большаго дома освѣщались. Домашній оркестръ гремѣлъ съ хоръ. Свои пѣвчіе вторили ему изъ столовой. Пушки стрѣляли на дворѣ. Веселыя пары носились въ экоссезѣ и котильйонѣ. Иной разъ и прабабушка Анна Петровна, въ такіе дни, оставляла опочивальню, надѣвала парадный бѣлый робронъ, выходила изъ флигелька, крытаго камышомъ, являлась въ домъ Иванушки, въ высокій залъ, увѣшанный портретами предковъ, и играла въ бостонъ, либо, подъ музыку Сарти, церемонно и важно шла съ кѣмъ-либо изъ гостей посановитѣе въ польскій. Отъѣзжія поля и пиры окончательно разорили состояніе Иванушки. Доходило до того что въ зимніе вечера, скучая недостаткомъ гостей, онъ высылалъ верховыхъ на ближніе и дальніе проселки и, кто бы тамъ ни ѣхалъ, всякаго чуть не насильно принуждали сворачивать въ гости въ его усадьбу. А между тѣмъ зачастую слуги, носившіе при гостяхъ фраки, безъ гостей понедѣльно сидѣли на кашицѣ. Прабабушка не знала положенія дѣлъ Иванушки и умерла считая его хорошимъ хозяиномъ. Дѣдушка утѣшилъ ее особенно тѣмъ что лѣтъ за тридцать до ея кончины, въ видахъ впрочемъ размноженія дичи, засѣялъ сосной болѣе пятисотъ десятинъ сыпучихъ песковъ, по берегу Донца, и весь этотъ боръ принялся и выросъ на удивленіе, за что дѣдушкѣ былъ пожалованъ орденъ. На такое чудо, исполненное крѣпостными работниками, съѣзжались смотрѣть многія важныя особы, губернаторъ, архіерей, профессора сосѣдняго университета, а потомъ и самъ графъ Аракчеевъ, по близости съ помѣстьемъ прабабушки также дѣлавшій чудеса, а именно: вводившій тогда между свободными изюмскими и Чугуевскими слободскими казаками такъ-называемыя военныя поселенія. Прабабушка сама была не прочь еще въ недавнія времена подеспотствовать, причемъ Иванушка, съ вѣдома ея, ковалъ въ кандалы тѣхъ дѣвокъ и парней которые на селѣ по ея выбору не желали въ обычные сроки вѣнчаться. Но она не одобрила ни графа Аракчеева, ни тѣхъ мѣръ которыми онъ вводилъ близь нея эти поселенія. "Пріѣхалъ онъ, ма шеръ, представьте," -- передавала она по секрету мелкой сосѣдкѣ, ѣздившей къ ней по праздникамъ съ поклономъ: "пріѣхалъ, выстроилъ подъ Чугуевомъ цѣлую слободу, навалилъ розогъ, а въ сторонѣ велѣлъ на всякій случай припасти нѣсколько готовыхъ гробовъ, и сталъ это сѣчь непокорныхъ. Одни сѣкутъ, а другіе своимъ тутъ же и могилы роютъ! Сѣкъ онъ этакъ мужиковъ, сѣкъ и бабъ. Одна бабенка со страху-то, сказываютъ, вырвалась изъ-подъ розогъ, да въ безпамятствѣ къ гробамъ-то... А графъ и крикнулъ: не бойся, красавица, выбирай любой; какой хочешь дамъ на погребеніе! Эдакой мужикъ капральщина! Никакой тонкости! Такіе ли душегубы въ наши дни власть имѣли? Невѣжда-Азіатъ! Хоть и графъ, да еще и Александровскій кавалеръ!"

И когда графъ Аракчеевъ, съ адъютантами и командирами новоиспеченныхъ южныхъ поселеній, нежданный и непрошенный налетѣлъ въ тихій Пришибъ, помѣстье прабабушки, съ желаніемъ воочію освѣдомиться какъ это одинъ человѣкъ могъ засѣять болѣе пятисотъ десятинъ сосною, прабабушка Анна Петровна, оказывая властямъ должный решпектъ, приказала сыну Иванушкѣ показать и разказать его сіятельству, царскому фавориту, все что нужно; но не преминула перекреститься и плюнуть, увидѣвъ изъ окна опочивальни угловатую и грубую фигуру надутаго "Азіата" вылѣзавшаго изъ высокой, запыленной поселенской брички, а при случаѣ даже дала ему почувствовать не малую долю своего негодованія и пренебреженія. Обѣдъ приготовили для графа на славу; порѣзали много откормленной живности; но лакеи не первому ему подносили кушанья. А когда графъ Аракчеевъ, сбившись въ хронологіи какого-то столичнаго придворнаго событія, о коемъ онъ повѣствовалъ предъ затянутыми въ мундиры адъютантами, заспорилъ со старушкой насчетъ времени и, положивъ въ тарелку начатое стегно каплуна, спросилъ ее: "Да позволь ужь, мать-сударынька, узнать, какой же тебѣ годокъ?" померкшіе глаза старушки сверкнули, она затрясла оборками чепца и бѣлыми какъ мѣлъ губами отвѣтила: "Вопервыхъ, графъ, я тебѣ не мать и не сударынька, а статсъ-фрейлина моей покойной царицы Екатерины Алексѣевны, и ты будь къ хозяйкамъ поделикатнѣе; а вовторыхъ, эдакія ужести! въ наше время изрядные нравомъ кавалеры о годахъ дамъ не спрашивали..." Сказавъ это, прабабушка встала изъ-за стола, ни на кого не смотря, поклонилась направо и налѣво и, подавъ руку оторопѣлому Иванушкѣ, молча и съ достоинствомъ удалилась восвояси. Произошелъ величайшій переполохъ и замѣшательство. Графъ Аракчеевъ, съ недоѣденнымъ кускомъ каплуна, вскочилъ, не доискался хозяина, крикнулъ экипажъ и уѣхалъ къ Чугуеву, гдѣ вновь въ окрестностяхъ посыпались шпицрутены и раздались плачъ и вой бабъ, дѣтей и стариковъ. И когда въ Петербургѣ, прослышавъ объ этомъ событіи, шутники-друзья его спрашивали что за исторія случилась съ нимъ въ гостяхъ у бѣдовой старушки на Украйнѣ, графъ Аракчеевъ ворчалъ и говорилъ; "Да что, отцы мои! Какъ ей не быть предерзкой, коли самъ тамошній губернаторъ, ѣздивъ на ревизію по губерніи, засталъ что у порога этой якобинки стоялъ на колѣняхъ, въ наказаніе за какой-то промахъ по хозяйству, ея пятидесятилѣтній сынъ, настоящій владѣлецъ имѣнія, притомъ чиномъ лейбъ-гвардіи прапорщикъ и его величества кавалеръ!"

-- Что это у васъ за перстенекъ на рукѣ? спрашивали иной разъ Анну Петровну любопытные внучата.

-- Завѣтный перстенекъ, дѣтушки, завѣтный! И съ нимъ связана цѣлая авантюра въ нашей фамиліи!

-- Какая такая авантюра?

-- Преотмѣнная! Фамилія наша, соколики мои, начинается съ первымъ заселеніемъ Донца и всей этой окольной степи...

-- Разкажите, миленькая бабушка, разкажите, какъ заселились эти мѣста и что это за случай съ перстенькомъ?

-----

Въ длинные осенніе и зимніе вечера, полулежа на постели, подъ стеганымъ изъ коричневаго атласа одѣяломъ, и облокотившись о высокосложенныя подушки, либо въ мерлушковой шубкѣ, примостившись бочкомъ на расшатанной, треногой скамеечкѣ предъ угасавшею печкой, и разматывая на прялкѣ нити козьей шерсти, маленькая сморщенная старушка не разъ передавала все то; что слышала отъ мужа и отъ свекрови о заселеніи края, къ пустынямъ котораго шесть вѣковъ назадъ обращался пѣвецъ слова о полку Игоря.