Тем, кто не знал подробностей об этом событии, Квашнин рассказал об Авроре и о Перовском.
— Перовский? — спросил в свой черед подполковник Синтянин. Постойте, да ведь он жив!.. именно жив!
— Жив Василий Перовский? — вскрикнул, бледнея, Квашнин.
— Да, я видел нашего Сомова, — ответил Синтянин, — он с ним, здесь уже, бежал из Орлеана, и оба вчера явились в Париж, измученные, полуживые.
— Вы не ошибаетесь? — спросил, не веря своим ушам, Квашнин.
— Нисколько… Да вот что… вы знаете, где бивак нашего полка?
— Знаю, знаю.
— Ну и отлично… спросите там штаб-ротмистра Сомова; он тоже, повторяю, был в плену, и его теперь у нас приютили… он вас проведет к Перовскому. Как же, и я знаю этого Перовского; мне и ему наш доктор Миртов, накануне Бородинского боя, как теперь помню, доказывал, что лучше умереть сразу, в битве, чем мучиться и потом умереть в госпитале.
— А сам Миртов, кстати, жив? — спросил кто-то.
— Жив, но полтора года валялся в разных больницах; все просил отрезать ему ноги, однако выздоровел, догнал армию уже на Рейне, и опять у него своя отличная палатка с походною перинкой, чайник и к услугам всех пунш… Одно горе: такой красавец, жуир, а ходит на костылях.