-- "А хозяевъ, господа, еще нѣтъ?" -- "Да, хозяевъ нѣтъ еще!" -- отозвались робко нѣкоторые голоса, и вслѣдъ за тѣмъ въ залѣ воцарилась мертвая тишина. Пятизябенко началъ ощущать признаки робости и неловкости. Въ самомъ дѣлѣ, положеніе его, среди кучи незнакомыхъ и невиданныхъ лицъ, становилось затруднительнымъ. Побарабанивъ пальцами по ручкамъ креселъ, причемъ въ лицѣ его не было ни кровинки, онъ поднялъ голову и рѣшился прибѣгнуть ко всегдашнему своему спасенію, къ краснорѣчію.
-- Вотъ, господа, -- началъ онъ, покашливая и стараясь попасть на веселый тонъ: -- дожилъ я до горькаго разочарованія въ жизни; думалъ испить, какъ говорится, до дна чашу блаженства и остался холостякомъ; выходитъ, -- ладилъ человѣкъ челнокъ, а свелъ на уховертку! Такова-то наша жизнь! Такова-то наша печальная и поучительная жизнь! -- Гость остановился; отвѣта на его слова не послѣдовало... За спиною его только раздался прерывистый шопотъ и даже сдержанный смѣхъ; Пятизябенко не имѣлъ силъ обернуться, да и хорошо онъ сдѣлалъ, что не обернулся! Собраніе, очевидно, начинало потѣшаться на его счетъ. Одинъ только Борисъ Борисычъ, проскользнувшій въ это время въ залъ и стоявшій у двери, задумчиво склонивъ голову, съ пальцемъ въ петлицѣ жилета, помолчалъ-помолчалъ, да вдругъ выступилъ и отвѣтилъ: -- "Точно такъ, Ѳока Ильичъ! точно такъ!" -- "А, это вы! -- произнесъ, не безъ ощущенія внутренней радости гость и ободрился: -- а у насъ тутъ шелъ очень интересный разговоръ о поучительносги человѣческой жизни!" -- "Ну! -- подумали при этомъ нѣкоторые изъ собравшихся, -- поучительность поучительностью, только, братъ, это все еще не дѣло и порядочная -- таки чепуха; пора бы, наконецъ, перейти и къ главному!" Гость терялся окончательно...
-- А гдѣ же милые наши хозяева? -- началъ онъ снова: -- я что-то не вижу между вами нашихъ милыхъ хозяевъ! -- Деликатный Плинфа, желавшій всегда, какъ о немъ говорили, смягчить дѣло, или, какъ онъ самъ выражался, подмазать сахарцемъ скипидарную пилюлю, хотѣлъ уже произнести: "А вѣрно они тутъ же, и только чѣмъ-нибудь вѣрно заняты!" -- какъ слова его замерли на устахъ...
-- Удрали куда-нибудь! -- хватилъ напрямикъ и какъ будто про себя кривошей-подлѣкарь, прокладывавшій, по общему мнѣнію, понтоны черезъ самыя неприступныя рѣки. -- "Какъ удрали? -- спросилъ Пятизябенко и заикнулся; ему показалось, словно какая струна при этомъ лопнула и зазвенѣла передъ его ухомъ: -- я васъ что-то не разслышалъ!"
-- Какой тутъ не разслышалъ! -- замѣтилъ весело и опять-таки какъ-будто про себя кривошей-подлѣкарь: -- онъ вамъ навралъ, собачій сынъ, если сказалъ, что у него есть дочка! Ну, у какого бѣса онъ возьметъ дочку, и на комъ васъ женитъ? Развѣ на своей качкѣ женитъ?
Тутъ строго внимавшее собраню не выдержало и прыснуло со смѣху; веселыя барыни звенѣли, какъ колокольчики. Однѣ дѣвицы съ тирбушонами долго крѣпились -- крѣпились, но, наконецъ, не вытерпѣли и расхохотались, утирая обильныя слезы. Пятизябенко былъ, какъ на угольяхъ; онъ теперь ясно видѣлъ, что его водили за носъ.
-- Ну, -- началъ онъ разбитымъ голосомъ: -- вы, милостивый государь, произнесли недостойное слово...
-- А, когда недостойное, -- замѣтилъ еще болѣе въ духѣ подлѣкарь: -- такъ и значитъ, что онъ васъ женитъ на своей качкѣ!
Взрывъ потрясающаго хохота перешелъ всякія границы. Окна въ залѣ дрожали, какъ на балу послѣ выборовъ. Уже обиженный гость хотѣлъ встать и выйти, уже Плинфа порядочно трухнулъ и также намѣревался выйти, какъ вдругъ, изъ-за ряда городскихъ дамь, выступила акушерка и, поклонившись гостю, начала:
-- Я дѣвица не богатая и, смѣю сказать, даже неопытная, но позвольте, милостивый государь, замѣтить: смѣю ли я спасти васъ отъ соблазну, да, спасти васъ отъ соблазну? Ссылаясь на весь городъ, я, Анна Ивановна Гонорарій, акушерка, увѣряю, что у Об а палокъ дѣтей -- ни мальчиковъ, ни дѣвочекъ -- никогда не было и быть не могло! И если они васъ увѣряли въ противномъ, то не доживи я до свѣтлаго дня свадьбы, -- потому что выхожу замужъ и даже скоро, и даже выгодно, и даже очень счастливо, и притомъ за человѣка, которому дорого одно мое вниманіе (пять шпилекъ разомъ вонзились и укололи сердце Плинфы!), -- не доживи я до свѣтлаго дня свадьбы, если слова мои неправы! Пятизябенко не помнилъ себя отъ смущенія; въ глазахъ его ходилъ туманъ! Тутъ еще, къ довершенію общаго смятенія, не успѣла акушерка вынуть платочекъ и, плюнувъ въ него, положить ето обратно въ ридикюль, -- что она изъ деликатности дѣлала всякій разъ, когда нужно было плюнуть, -- какъ въ дверяхъ гостиной появились сами хозяева -- Обапалки, блѣдные и неподвижные, какъ смерть. Никто не зналъ теперь, не зналъ и впослѣдствіи, откуда они явились, потому что акушерка, по собственнымъ ея словамъ, обѣгала не только всѣ комнаты и чердакъ, но и всѣ прочія мѣста.