-- Месяц тому назад, в конце масляной недели, я стоял с этим самым конем на набережной, у второго дома за сенатом. Там подъезд банка, коли изволите знать... Вот я стою, нет седоков; забился я в санки под полость и задремал. Было два или три часа по полуночи. Это я хорошо заметил, -- слышно было, как на крепости били часы. Чувствую, кто-то толкает меня за плечо; высунул из-под полости голову, вижу: парадный подъезд банка отперт, на крыльце стоит высокий, в богатой шубе, теплой шапке и с красной ленточкой на шее, барин, из себя румяный и седой, а у санок -- швейцар с фонарем. -- Свободен? -- спросил меня швейцар. -- Свободен, -- ответил я. -- Барин сел в сани и сказал -- На Волково кладбище. -- Привез я его к ограде кладбища; барин вынул бумажник, бросил мне без торгу на полость новую рублевую бумажку и прошел в калитку ограды. -- Прикажете ждать? -- спросил я. -- Завтра о ту же пору и там же будь у сената. -- Я уехал, а на следующую ночь опять стоял на набережной у подъезда банка. И опять, в два часа ночи, засветился подъезд, вышел барин, и швейцар, его подсадил в сани. -- Куда? -- спрашиваю. -- Туда же, на Волково. -- Привез я и опять получил рубль... И так-то я возил этого барина месяц. Присматривался, куда он уходит на кладбище, -- ничего не разобрал... Как только подъедет, дежурный сторож снимет шапку, отворит ему калитку и пропустит; барин войдет за ограду, пройдет малость по дороге к церкви... и вдруг -- нет его! точно провалится между могил, или в глазах так зарябит, будто станут запорошены.
-- "Ну, да ладно! -- думаю себе: -- что бы он ни делал там, нам какое дело? Деньги платит". -- Стал я хозяину давать полные выручки, три рубля не менее за день, а рубль-то прямо этот ночной пошел на свою прибыль. Хозяин мне справил новый полушубок, да и домой матери я переслал больше двадцати пяти целковых на хозяйство. И лошади по нутру пришлось: то, бывало, маешься по закоулкам, ловишь, манишь поздних седоков; а тут, как за полночь, прямо на эту самую набережную, к сенату; лошадь поест овсеца, отдохнет, -- хлоп... и готов рубль -- целковый! И прямо от Волкова, по близости, на фатеру в Ямскую...
Все бы шло хорошо; ни я барину ни словечка, ни он мне. Да подметили наши ребята, что хозяин уж больно мной доволен, -- ну, приставать ко мне. -- Федька с бабой важной сведался, она балует его, -- стали толковать -- угости, с тебя следует могарыч. -- Отчего же? -- говорю -- пойдем в трактир. -- Угостил ребят. Выпили с дюжину пива, развязались языки. Давай они допытывать, что и как. Я им и рассказал. А в трактире сидел барин "из стрюцких" -- должно чиновник. Выслушал он мои слова и говорит: -- "Ты бы, извозчик, осторожнее; это ты возишь домового или просто сказать -- беса... И ты его денег без креста теперь не бери; сперва перекрестись, а тогда и принимай". -- Да как же узнать беса? -- спрашиваю чиновника. -- "А как будешь ехать против месяца, погляди, падает ли от того барина тень? -- Если есть тень -- человек, а без тени -- бес..."
Смутил меня этот чиновник. Думаю: постой, сегодня же ночью все выведу на чистую воду. Стал я опять у банка. Вышел с подъезда барин, и я его повез, как всегда; в последнее время его уж и не спрашивал, -- знал, куда везти...
Выехали мы от сената к синоду, оттуда стали пересекать площадь у Конногвардейского бульвара. С бульвара ярко светил месяц. Я и давай изловчаться, чтоб незаметно оглянуться влево, есть-ли от барина тень. И только что я думал оглянуться, он хвать меня за плечо... "Не хотел, говорит, по чести меня возить, больше возить не будешь; никогда не узнаешь, кто я такой..." Я так и обмер; думаю: ну, как он мог узнать мои мысли? -- Я отвечаю: ваше благородие, не на вас... "На меня, говорит: только помни, никогда тебе меня не узнать".
Дрожал я всю дорогу до Волкова от этакого страха. Привез туда; барин опять бросил бумажку. -- Прикажете завтра? -- спрашиваю. -- Не нужно, -- ответил -- больше меня вовеки не будешь возить...
Ушел он и исчез между могилами, как дым улетел куда-то.
Думаю: шутишь. Выехал я опять на следующую ночь на набережную, простоял до утра, -- никто с подъезда не выходил. Вижу, дворники метут банковский тротуар; я к ним: -- Кто, спрашиваю, тут живет? -- Никого, отвечают, нету здесь, кроме швейцара; утром приходят господа на службу, а к обеду расходятся; квартир никому нет. -- Что за наваждение? Выехал я на вторую ночь, опять никого. Заехал с Галерной к дворнику, спрашиваю, -- тот то же самое, -- видно, говорит, тебе приснилось. Дождавшись утра, вышел швейцар, -- я его сейчас узнал; спрашиваю, -- он даже осерчал, чуть не гонит в шею: я тебя, говорит, никогда и не видел, проваливай -- какие тут жильцы! никто отсюда не выходил, и никого ты не возил, -- все это тебе либо с дуру, либо со сна, а вернее с пьяна... Постоял я еще ночь, утром поехал на Волково, давай толковать с сторожами; там я приметил рыжего одного, в веснушках, -- все отреклись, и рыжий: знать тебя не знаем, никого ты не привозил, и видим тебя впервое, -- у нас строго заказано, никого в калитку по ночам на кладбище не пускаем... Так это и кончилось, с той поры я не езжу на аглицкую набережную, заработок этот прекратился, -- одна беда-- лошадь сноровилась и все ее тянет туда... Хозяин дуется, ребята прохода не дают; а что это за оказия была с банковским этим самым барином, ума не приложу...
-- И это все правда?
-- Сущая правда! вот вам святой крест! -- заключил рассказчик.