-- Еще с неделю, -- ответил я, провожая его с Бодянским и И. С. Аксаковым.
-- Вы, по словам Осипа Максимовича, перевели драму Шекспира "Цимбелин". Кто вам указал на эту вещь?
-- Плетнев.
-- Узнаю его... "Цимбелин" был любимою драмой Пушкина; он ставил его выше "Ромео и Юлии".
Гоголь уехал.
-- Вот и ваш певец! Это он причиной! -- напустились дамы на Бодянского. -- Второй раз не сдержал слова.
Бодянский не оправдывал земляка.
-- Действительно, из рук вон, даже вовсе грубо и неприлично! -- сказал он с сердцем. -- То я винил Щепкина и его вареники; а тут, вижу, нечто иное, -- затесался, вероятно, в какую-нибудь невозможную компанию... Я же ему задам! ...
На другой день после этого вечера тогдашний сотрудник "Москвитянина" Н. В. Берг пригласил меня, от имени С. П. Шевырева, на вечер к последнему. Здесь зашла опять речь о Гоголе, и Шевырев сообщил, что Гоголь, оставшись на днях недоволен игрою некоторых московских актеров в "Ревизоре", предложил, по совету Щепкина, лично прочесть главные сцены этой комедии Шуйскому, Самарину и другим артистам.
Прошло еще два дня. Я уже со всеми простился и собирался уехать из Москвы, когда получил от Бодянского следующее письмо: