Быстро миновала жаркая, безумная ночь. Муций хотел задержать у себя Марию подольше, но она объяснила, что должна возвратиться домой из внимания к родным.
-- Они весьма огорчены были бы моим долгим отсутствием. Они очень требовательны в этом отношении, упрямо увлекаются добродетелью. Прошу тебя даже, не присылай лектику прямо к дому, пусть она остается под горой, а рабам вели говорить, что меня зовет Мелитта. Таким образом я избегну их подозрений...
-- Хорошо, пошлю завтра!
-- О, нет! -- рассмеялась Мария. -- Ты говорил, когда розы увянут, а эти еще свежи.
-- Я велю положить их в кипяток.
-- Это совершенно ни к чему: я возьму одну с собой и не вернусь до тех пор, пока она не завянет, а чтобы она поскорее завяла, я положу ее на грудь, -- и положила розу за пазуху, -- Ты -- сокровище! -- в восторге воскликнул Муций. Возьми!
И он хотел подарить ей драгоценную гемму с изображением Гиппократа символа молчания.
-- С меня довольно этих роз, -- Мария отстранила подарок, простилась с ним седьмым поцелуем Венеры и, садясь в лектику, произнесла с особенным выражением в лице и тоне голоса:
-- Цветы не должны почернеть окончательно... Достаточно, если они склонят вниз свои ароматные головки!
Частые путешествия пурпуровой лектики из Вифании на Офлю обратили на себя внимание толпы. Но если со стороны обывателей это было простое любопытство, то совершенно иного рода было внимание фарисеев и соферов, как будто без цели блуждающих по городу, задачей которых было следить за всем и обо всем доносить главному писцу синедриона, "ибо все может быть важным", а Бет-Дин-Гахадол главное судилище -- должно знать обо всем.