-- Мне жаль тебя. Ты молод и прекрасен, да и притом старый закон давно уже разрушен в моей душе... Твое новое учение трогает меня, когда я слушаю тебя, но бесследно исчезает, когда ум мой начинает размышлять. Ибо я знаю, что нет воскресения из мертвых, и всех нас ждет один и тот же конец -- темная могила.
-- Мне во сто крат больше жаль тебя, -- взглянул на него с глубоким сочувствием Иисус, -- ты тонешь, а между тем отказываешься от спасения, которое я несу тебе.
-- Может быть, я и хотел бы спастись, но что же делать, если я не могу... усмехнулся Никодим. -- Прими покамест спасение от меня и не говори никому, что я здесь был, а то меня заклюют. Прощай, -- он закутался плащом и исчез во мраке.
На другой день Иисус не учил в храме, а только присматривался к народу, жертвовавшему деньги в сокровищницу храма.
Видя, как кичатся богачи размером своих приношений, а убогая вдова робко бросила две мелких монетки, он громко заметил;
-- Истинно говорю вам, что эта бедная женщина положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое...
А потом, обращаясь к народу, он говорил, чтобы не творили милостыню перед людьми, но втайне, чтобы левая рука не знала, что делает правая, И советовал им, чтобы они не молились на людях, но тихонько, у себя дома, тщательно закрыв двери комнаты, и недолго, но искренне, и как образец молитвы преподал им свое "Отче наш". Потом, выйдя из города, ушел в свой любимый Гефсиманский сад и долго размышлял там наедине.
Вечером, вернувшись в Вифанию, когда кончали ужинать, он сказал:
-- Готовьтесь завтра в путь. Рано утром мы уйдем в Галилею...
-- В Галилею! -- весело вскочили из-за стола апостолы, стосковавшиеся по тихому, плодородному краю, где их окружала общая любовь и симпатия, остались их родные дома, лодки и рыбачьи сети, прошли их детство и молодость, где им был знаком каждый ручей, каждая прогалина и каждая тропинка в горах.