Дядя Джузеппе усмехнулся в первый раз за день. Глаза у него стали добрые. Я опять уснул счастливый.
С этого дня я остался жить на чердаке. По утрам я приносил воду из колодца, подметал нашу каморку и, закусив коркой хлеба, усаживался за работу. Хозяин дал мне стамески разной величины и острый ножик с костяной ручкой. Он показал мне, как нужно вырезывать ручки, сжатые в кулачок, - для Пульчинеллы, с раскрытыми ладонями - для Панталоне, с протянутым указательным пальцем - для Доктора. Он сам резал из дерева ловко и быстро. Издали могло показаться - он чистит картошку. А это он вырезывал кукольную головку. Срежет щепку, одну и другую - вот уже две щеки, а между ними торчит нос, ковырнет острием ножа - вот и глазки смотрят.
Дядя Джузеппе не бранился, не кричал, не давал мне подзатыльников, как моя прежняя хозяйка. Но если я работал плохо и делал не то, что нужно, - он отворачивался от меня и с досадой глядел в окно. Казалось, он думал: "Зачем я вожусь с этим безмозглым мальчишкой? Его ничему не научишь!" Тогда я готов был плакать. Я изо всех сил старался работать хорошо.
Иногда к нам приходили уличные кукольники, просили сделать новую куклу или починить старую. Дядя Джузеппе не любил такой работы.
- Разве это кукла? - сказал он однажды, насадив на палец маленькую головку Пульчинеллы, принесенную ему одним из кукольников. - Она не смеется, а только щерит пасть! Вот те - настоящие куклы для театра! - Он кивнул в сторону стенного шкафа.
Те куклы улыбались и хмурились, как живые, - так хорошо были вырезаны их личики.
Как-то раз синьор Гоцци привёл на чердак двух нарядных дам и попросил Джузеппе показать им кукол. Одна дама была молодая, весёлая, с быстрыми чёрными глазками, другая - постарше, с длинным, скучным лицом.
Дядя Джузеппе вывел на нитках маленькую Коломбину и заставил её поклониться гостям. Потом Коломбина пошла вперед, протянув ручки, и шевелила головкой, будто рассказывала что-то. Потом она упала на колени, закрыла лицо ручками и горько заплакала. Её деревянные плечики содрогались от рыданий.
- Ах ты бедняжка! - воскликнул синьор Гоцци и, обернувшись к дамам, сказал: - Право же, это волнует сильнее, чем высокопарные речи без всякого проблеска чувства, которые мы так часто слышим от живых актрис!
- Как? - вскрикнула молодая дама. - Синьор Гоцци хочет, чтобы мы стали деревянными куклами? Это бесчеловечно!