В сочельник Ольга Николаевна просила меня зайти к Федору Кузьмичу, так как я уезжала на все праздники, Федор Кузьмич лежал больной, у его кровати сидела какая-то девушка в кожаной куртке и валенках, читавшая ему свои стихи.
Федор Кузьмич говорил о стихах опять очень парадоксально, путая нарочно, то так, то этак. Девушка посмеивалась и говорила: "Что ж -- вам виднее", -- но видно было, что понимала очень мало. Это была типичная комсомолка с подчеркнутой непринужденностью по-сейфуллински. Мне стало обидно, что, придя к своим, она станет говорить о Федоре Кузьмиче как о чудаке, -- так нелепо и нежизненно было все, что он говорил о задачах поэта в пролетарском государстве. Фыркала в рукав. Когда она ушла, Федор Кузьмич сказал, что у нее живой язык и острый глаз, это поэт, который живет и видит живое. "Я почувствовал, какой я мертвый", -- сказал он. Он рассказал мне одно ее стихотворение о беспризорном, который торчит у дверей клуба и подбирает "окурок, кем-то развратно обсосанный". "Каков у нее глаз, а? -- говорил он. -- Уж если заметила, что окурок -- развратно обсосанный, значит, ярко видит и умеет сказать. Хорошие стихи. А вы видали "окурки, развратно обсосанные"? и понимаете, какие это?"
Я подумала и сказала: "Должно быть, недокуренная папироса, так -- раз, два затянулся кто-нибудь и бросил, потому что закурил не от желания курить, а из баловства".
"Нет, -- сказал Федор Кузьмич досадливо, -- вы ничего не понимаете. Это окурок, из которого все высосано, до последнего. И он уже весь мокрый и сплющенный, так его высасывали". Я как-то не поверила. Потом он стал жаловаться на нарочитую естественность этой девушки. Я говорю: "Это от Сейфуллиной пошло у девушек". А он говорит: "Нет, это всегда было в провинции. Когда я с матерью жил в уездном городишке57, там люди уж до того, до того опрощались и фамильярничали, что меня звали не Федор Кузьмич, а "уж ты приходи чай пить, Федорушка Кузьмичевушка", -- вот до чего доходили".
Я опять чего-то не поверила. Тогда Федор Кузьмич сказал, что он написал пьесу рождественскую и хочет предложить ее Мейерхольду (перед тем я рассказала ему о "Ревизоре"58, и он согласился, что нет указания на желания Гоголя относительно реализма постановки. Я говорила об отрицательном отношении Гоголя к иллюстрациям Агина)59.
Он прочел стихи60, которые начинались, кажется, так:
Хор праведников:
...Мы Бога славим,
а скрижали валим,
Божия скрижаль, --