В кабинете Сологуба я имела неосторожность прочитать ему стихи на 1-е мая, шуточные, написанные для детского журнала. Содержание -- пионеры проходят по Марсову полю с песнями, и они так весело и бодро идут, что бронзовому Суворову хочется по старой памяти помаршировать вместе с ними.

Жаль, что бронзовые ноги

К пьедесталу приросли --

Зашагать бы по дороге

Вместе с теми, что прошли...

Цензура запретила его со строгим выговором по моему адресу. Но Сологуб пришел в еще большую ярость, чем цензура. Я оскорбила Суворова, этого гениального полководца. "Неужели вы думаете, что он пошел бы за этими хулиганами, за этими выродками, за этой дикой толпой!"

Я пробовала сказать, что у молодежи всегда есть какая-то захватывающая правота, уже потому, что они молоды и полны жизни. Суворову без всякой идеологии просто стало весело и захотелось размять ноги -- надоест же стоять всегда на пьедестале, ведь он иногда чудачил и кричал петухом!

Нет, я поступила легкомысленно и дрянно -- нельзя оскорблять память Суворова. У молодежи никогда нет никакой правоты, Сологуб учил мальчиков -- он их знает. Нет такой гадости и подлости, которую бы они не проделали. Они -- развратные злые звереныши. Вся молодежь такова. Дураки идеализируют молодежь, и я это знаю, я просто хотела подладиться, подольстить им (хулиганам), написала плохие стихи, и цензура меня разоблачила, так как цензура чувствует отлично, кто искренен, а кто "подлаживается". Подличающий всегда терпит наказание за подлости. Когда Блок "из подлости, из желания забежать вперед, как собачонка перед хозяином", написал свои "Двенадцать", его за это не погладила по головке та же власть, "перед которой он лебезил", -- он понес наказание.

Сначала речи Сологуба показались мне "нарочными" -- (нельзя же всерьез стрелять по воробьям из пушек) -- но потом от крика лицо его покраснело, глаза стали мутными -- он стал задыхаться, и я забеспокоилась, ощущая какую-то свою вину. Но когда я услыхала неслыханную клевету на Блока, мне стало невтерпеж -- огрызнулась.

Сологуб стал ругать мои стихи о Ленине и "Матрос"15, находя в них тоже подличанье и подлаживанье. Волосы встали у меня дыбом. Язык у него был хлесткий и убедительный. С отчаяния я стала бормотать, что хочется, очень хочется многое оправдать, перекинуть какой-то мост между нашей правдой и ихней. Ведь невозможно жить и работать, если ничего, ничего отрадного и глубокого ни в чем нет, в жизни. Тут мне попало за "мосты". "Мосты" перекидывают только подлецы -- идущие на компромисс. А жизнь вообще -- ни на что не нужна для творчества. Поэт создает свой мир, до другого мира ему нет дела. Он должен заткнуть уши, закрыть глаза и слушать голос своего я. Вне меня мира нет. Я созидаю мир, как хочу. Я вольный хозяин -- я наслаждаюсь своей красотой. А что кругом -- до этого дела нет. Из моих стихов -- надо вытравить все, что было переживанием, отражением жизни в моих стихах -- быт их губит. Исключив всякое реальное чувство и переживание из творчества, я стану настоящим поэтом, а мои "Простые муки" -- никуда не годятся, потому что в них чувствуется влияние жизни.