-- У тебя дома есть мать, которая ждет тебя и целует, -- чуть слышно прошептал он наконец и взял меня за руку.
Солнце живописно скрывалось за горами, заполняя поверхность реки отражениями.
-- А твоя где? -- спросил я его, едва удерживая слезы.
Он увидел двух воробьев, севших посреди дороги, поднял камень, прицелился как из ружья и бросил его. Воробьи взлетели, как стрелы.
-- Лети, лети! -- воскликнул он, следя за ними глазами по перламутровому небу и громко смеясь. -- Лети, лети!..
Несколько дней спустя я заметил в нем какую-то перемену, казалось, он был в непрерывном лихорадочном возбуждении, бегал по полям как жеребенок, пока в изнеможении не падал на землю, целыми часами просиживал на земле на корточках, неподвижный, с помутившимися глазами, повернув лицо прямо к пылающему полуденному солнцу. К вечеру он набрасывал на плечи свою старую порыжевшую куртку и медленно, большими шагами прохаживался по площади, словно испанский гранд. Меня он избегал, не подносил более ни маков ни маргариток и я страдал. Женщины говорили, будто этот человек околдовал меня. Однажды утром я решился пойти ему навстречу. Он не поднял глаз и покраснел, как огонь.
-- Что с тобой? -- взволнованно спросил я его.
-- Ничего.
-- Неправда.
-- Ничего.