Биаше, шатаясь, шел вперед, сдвинув шляпу на затылок, за ухом у него торчал пучок гвоздики. Биаше был не дурен собою: у него были большие черные глаза, полные дикой печали, подобной томительной тоске по родине, они напоминали глаза диких зверей в неволе, в голосе его было что-то чарующее, глубокое, нечеловеческое, чуждое обыкновенных гибких и мягких оттенков, там, среди своих колоколов, среди моря воздуха и света, среди своего величественного одиночества, он понимал речь, полную звенящих звуков, металлического тембра, неожиданных резких переходов, мрачных гортанных переливов.
-- Зольфина, что вы делаете?
-- Готовлю сено для коровы кума Микеле, -- ответила блондинка, не разгибая спины, она собирала скошенную траву, и грудь ее высоко вздымалась.
-- Зольфина, слышите этот аромат? Я был на верхушке колокольни, смотрел на барки, которые гнал по морю ветер из Греции, а вы шли внизу и пели песенку о цветочках... пели...
Он остановился, чувствуя, как внезапно сжалось его горло, молча стояли они и слушали шум ореховой рощи и отдаленный прибой моря.
-- Хотите, я помогу вам? -- проговорил наконец Биаше, побледнев от волнения. Он нагнулся над скошенной травой и стал жадно искать среди этой чарующей свежести зелени руки Зольфины, которая зарделась как пылающий уголек.
Две прелестные ящерицы, как стрелы, пронеслись по лужайке и скрылись в кустах боярышника.
Биаше схватил ее за руку.
-- Оставь меня, -- прошептала бедная блондинка упавшим голосом. -- Оставь меня, Биаше! -- Она прижалась к нему, дала ему целовать себя, отвечала на его поцелуи и говорила: -- Нет, нет! -- и тут же подставляла ему губки, красные и влажные как ягоды кизиля.
Их любовь росла вместе с копной травы, а волнистая трава подымалась все выше и выше, посреди этого зеленого моря стояла Зольфина с красным платочком на голове, напоминая распустившийся цветочек мака. Какие веселые песни раздавались под низкими рядами яблонь и белых тутовых деревьев, в густых кустах шиповника и жимолости и среди желтых гряд цветной капусты, в то время как Певунья там, на колокольне Сант-Антонио, заливалась такими веселыми трелями, как будто превратилась во влюбленную сороку.